Главная » Статьи » Проза » Романы, повести, рассказы

Игорь Куберский. Про ворону, котов и собаку. Рассказы (часть_2)
Про ворону, котов и собаку
Увеличить
Дизайн автора
 

Альма
Машка и мышонок Пик

АЛЬМА

Ее собаку звали Альма, и я был в нее безумно влюблен. То есть в хозяйку собаки, конечно. Хозяйка была красавицей. Ей было восемнадцать лет, а мне сорок два, и я был безумно в нее влюблен - просто сбрендил. Все началось с кортов, что возле моего дома. До сих пор не знаю, как тогда ее сюда занесло, - жила она далеко, на Гражданке, станция метро "Академическая"... В теннис она не играла. Просто была с подругой и каким-то юношей - все трое, держа по-дилетантски деревянные ракетки, по-дилетантски же перекидывали мяч. Я предложился четвертым. Нет другой игры, в которой так очевидно проявлялся бы человек. Я сразу прочел в Маре доброту, отзывчивость и партнерство. Способность женщины к партнерству - вещь редчайшая, и я запал.

Кажется, в тот первый раз мне удалось всучить ей свою визитку, на которой было написано, что я член всех творческих союзов Советского Союза. Тогда, в 84-м, это звучало. И она мне позвонила. Говорила свободно, насмешливо, самоиронично, с паузами, в которых я слышал посторонние звуки - стук посуды, плеск воды. Оказалось, что звуки эти доносятся из посудомойки летнего кафе, пристроившегося к станции метро "Горьковская" на Петроградской стороне.

- Вообще-то я учусь, а тут подрабатываю, - сказала она.

- Я тоже работал в посудомойке, - сказал я, - в армии. Могу приехать помочь.

- Спасибо, - усмехнулась она, - мне уже помогают.

И безошибочным ревнивым чутьем я тут же определил, что там, в посудомойке, рядом с ней - мой соперник. Так оно и оказалось. Когда я приехал туда в оговоренный час, он еще был там, высокий и красивый, с длинными, до плеч, волосами и тонкими чертами лица. Она попрощалась с ним и пошла со мной. И то, как он равнодушно принял эту ситуацию, говорило лишь о том, что я для него никто. А он был моим соперником. И очень серьезным. Кажется, они жили в ту пору вместе и, вскоре узнав, что она встречается со мной, он ее избил. И она пришла ко мне, потому что боялась идти домой, где он ее несомненно караулил.

И она осталась у меня на неделю, и в первую же ночь случилось то, о чем я и не мечтал, но я переволновался, как школьник, и затем она поднялась с простыни, села и насмешливо сказала: "И это все?" Попробую расшифровать ее слова. Там был большой женский опыт, знание мужчин, там был искушенный психолог, по одному взгляду определяющий, с каким случаем на сей раз имеем дело.

"Конечно, не все!" - заулыбался, а точнее засуетился, запаниковал я, сорокадвухлетний мужик, которому встретилась такая женщина, что весь его немалый опыт обольщения, равно как и то, что называется искусством любви, полетели ко все чертям... Она оказалась королевской коброй, а я загипнотизированным кроликом, и прошло немало времени, месяцы прошли, прежде чем я кое-как сравнялся с ней, что-то понял, как-то восстановил паритет.

Она была чуть выше меня (176 см), но каблуки, на которые она перешла, став моделью, подняли ее надо мной на полголовы. Да и вообще она потом поднялась, хотя и не стала учиться дальше, бросив спустя пару лет свой текстильный институт.

А с тем ее другом, моим смертельным соперником, мы еще долго разбирались, прежде чем он отстал. Выгнанный за какие-то прегрешения из Духовной семинарии, он имел странные связи среди ментов, гэбэшников, всякой чиновной шушеры, твердил Маре, что она, а заодно и я, у него "под колпаком"...

Самое же горькое, что когда я праздновал окончательную победу, Маре зачем-то срочно понадобилось ехать в Москву. Каково же мне было узнать, что после всех наших объяснений и разборок, когда я за любовь готов был поплатиться жизнью, она поехала - с кем бы вы думали? - да! с ним, своим мучителем и моим смертельным соперником.

Но я был к тому времени так влюблен, что это ей простил. Я сказал себе, что ей нужно время, чтобы расстаться с ним, что такая привязанность говорит даже в ее пользу, говорит, что она неспособна мелочиться, и что все у нее всегда всерьез. И я хорошо помню свое состояние - я стал дураком. Счастливым и несчастным дураком со съезжающей при виде Мары крышей.

Она звонила мне в полночь и говорила:

- Я бы приехала, но уже поздно. Метро закрыто.

- Приезжай, - говорил я, - возьми такси. Я заплачу.

И выходил на лоджию и ждал ее, мысленно моля всех богов о помощи, и меня трясло как в лихорадке. И иногда она действительно приезжала, а иногда - нет. И весь тот первый год был как постоянно ожидание, как смена горечи и безумного счастья. Именно безумного. Мы не подходили друг для друга. Но разве любовь с этим считается?

У нее не было отца, верней, отец был, но пьяница, с которым мать разошлась, когда Мара была еще девочкой-подростком. Женщиной она стала в пятнадцать лет. Мужчины западали на ее красоту. Она была не робкого десятка. Однажды ее заманил к себе в гостиничный номер какой-то здоровенный грузин и попытался изнасиловать. Она мне рассказывала, что когда ей уже казалось, что "дело труба", в ее руке откуда-то взялся нож, и она воткнула его голому грузину в голый живот. Больше всего ее поразило, как легко нож вошел. Грузин даже не ойкнул - слишком много в нем было адреналина. Он туго затянул раненый живот простыней, и снова бросился на нее. Но от потери крови стал слабеть, и она сама отвезла его к хирургу, чтобы его зашили. И грузин сказал, что сам напоролся на нож. И обошлось без милиции. И потом он все равно хотел ее видеть.

Жили они с матерью бедно. Мать работала медсестрой в санатории в Репино, и их холодильник, вернее, морозильник, был до отказа забит маленькими порциями того, что отщипывал для себя от скупого санаторного пирога обслуживающий персонал - сливочное масло, мясо, яйца... А у меня водились деньги, и я доставал ей (в ту пору тотального дефицита не покупали, а "доставали") импортную одежду. Слово "импорт" было знаком качества. В одну из последних наших встреч, кажется, прошлым летом (она часто приезжает из Милана, где давно живет, в Питер или Москву по делам своего маленького бизнеса), она спросила меня: "Зачем ты меня одевал тогда?".- "Хотел, чтобы ты была моей женой", - сказал я. Она и забыла, что я предлагал ей когда-то руку и сердце. Хотя нам удалось прожить вместе под одной крышей не больше недели - мы разругались в пух и прах, и она вернулась к себе со своей собакой.

Потом ее мать вышла замуж и уехала к новому мужу в Салехард, и я сам иногда ночевал у Мары. Я стал выводить ее в "свет" - то есть посещать с ней советские "элитные" места, дома писателей, журналистов, композиторов, дом кино... Я даже привел ее на "Ленфильм" и показал одному из лучших операторов киностудии Валере Федосову, который тут же подвел нас к случившемуся неподалеку Олегу Басилашвили.

"Красивая девушка", - спокойно констатировал тогда уже очень знаменитый Басик, и я понял, что он совсем не бабник. Но бабниками были другие, - помню раненый, растерянный, несчастный взгляд одного очень известного московского актера, едва ли не главное мужское лицо советского кинематографа восьмидесятых, в кафе Дома кино, куда я однажды заглянул с Марой. Актер этот то и дело искал ее глазами, и я прекрасно понимал, что с ним творится. Я на собственной шкуре испытал это... Когда ты готов бросить все - работу, жену, семью, отречься от всего и от самого себя, упасть к ее ногам, лишь бы рядом, хоть как, хоть на карачках, хоть рабом, хоть последним дерьмом, - авось, а вдруг, а если... Гораций говорил: "Красивая женщина - это мука для глаз". Если бы только для глаз...

Она приезжала ко мне в Комарово, в Дом творчества писателей, и порой оставалась. И была зима, светило февральское солнце, и мы на лыжах мчались к Щучьему озеру, и я говорил - смотри, запоминай, такого больше не будет. И она говорила - что ты, такое будет со мной много раз! Но я оказался прав, и потом она будет писать мне коротенькие письма из Италии, в которых будут воспоминания и тоска по нашему прошлому и просьба отвечать ей. Но что ответить? Она была замужем за итальянцем, и у них рос сын. А потом от второго мужа, тоже итальянца, она родит дочь... Она получила то, что хотела. Она хотела уехать и уехала. Она сделала свою женскую карьеру, и это я занимался с ней английским, чтобы потом, пока она не выучит итальянский, ее хоть как-то понимали бы в той манящей, как звездный свет, заграничной земле.

Она уедет уже питерской топ-моделью, и я до сих пор храню кипу питерских модных журналов, где она смотрит на меня с глянцевых обложек прекрасными чуть раскосыми глазами лани. Для топ-модели она была слишком красива, да и ее груди, бедра вылетали за стандарт.

Не раз она говорила, что я "главный человек" в ее жизни. Но меня она не любила, разве что уважала. Или ценила. Или пользовалась мной. Любить для нее было далеко не самое важное. Может, она вообще никого никогда не любила. Хотя от природы была добра, отзывчива, но вместе с тем повелительна, авторитарна, с четким практическим умом, просчитывавшим ходы, как компьютерные шахматы. Чувства ей были даны скорее не для любви, а для занятий любовью. И она никогда не путала одно с другим. Из нее получилась бы отличная шпионка.

Так мы и жили - то приближаясь друг к другу, когда ей это было нужно, то удаляясь. Помню, уже в годы перестройки, какого-то англичанина, мистера Кука, одного из первых бизнесменов, ранними подснежниками появившихся в нашем только что переименованном городе, который по грезе велеречивого Анатолия Собчака готов был развернуться к Западу, к Европе, даже если вся остальная Россия этого поворота не сделает.

Я спросил мистера Кука, не случайно попавшего на показ мод, почему он решил вкладываться в Россию. Потому что здесь огромное будущее для бизнеса, - ответил он. "Помогите ей", - сказал я ему, указывая на Мару, ослепительно дефилирующую по подиуму. То было время, когда мы, вдруг потеряв сами себя, стали просить Запад о помощи, и цивилизованный мир слал нам посылки с натовскими пищевыми пайками и бэушные шмотки. " Вы ее муж?" - спросил меня мистер Кук. "Я ее друг", - сказал я.

Потом, год спустя по первому телевизионному каналу показали сюжет про этого Кука. Его бизнес в России погорел, он был разорен, и, вот, продавал свой последний офис где-то в деловом центре Лондона, на Пиккадилли... Да, многие из тех первых бизнесменов, осмелившихся двинуть в Россию, были разорены, а некоторые даже расстались с жизнью. Но за первыми накатывал вал вторых - этим везло больше.

Я знал, что если Мара не со мной, значит, кто-то у нее есть. Хотя она всегда это отрицала, всегда. И категорически. Словно это было для нее очень важно. И однажды, чтобы уличить ее, я встал в шесть утра и поперся за тридевять земель на ту далекую станцию "Академическая" и пасся возле ее крыльца, где стояла чья-то "девятка". В восемь тридцать она вышла из дома в сопровождении высокого незнакомого молодого человека, делового и молчаливого, с модным кейсом, под названием "дипломат". Они сели в машину, он включил двигатель, и тут перед лобовым стеклом появился я - представляю свою перекошенную физиономию - и сделал ей ручкой. Марино лицо вытянулось на неподобающую ее красоте длину.

Думаете, это был конец нашей истории? Как бы не так! На следующий день она мне заплетала уши восьмерками, рассказывая, что это всего лишь друг, который поссорился с женой и ушел из дома, и ему пока негде жить, и что он с ее работы. И самое глупое, что я в очередной раз ей поверил. А может, все так и было... Впрочем, было много чего еще. Помню один ее телефонный звонок, примерно, полгода назад. "С тобой все в порядке? - спросила она. - Ты здоров?" "Вполне, - ответил я. - А что?" - "Мне приснилось, что ты..." - она запнулась.

Но пора рассказать о ее собаке.

Альма была немецкой овчаркой - независимой, но умной и покладистой. Верно, что у глупой хозяйки и собака поглупеет, но это был совсем другой случай. Видимо, собаке было не привыкать, что ее выгуливает очередной друг хозяйки, поэтому и ко мне она отнеслась вполне дружелюбно. Не раз, пока Мара слушала свои вечерние лекции, я гулял с Альмой по пустырям, которые только теперь начали застраивать элитным жильем, и эта умная псина, вынюхивая только ей ведомый сюжет, случившийся на нашем пути, время от времени взглядывала на меня, - то есть, не забывала, с кем гуляет. Помню ее и в Кавголово, куда мы тоже ездили кататься на лыжах - как Альма теряла нас из виду и растерянно носилась вдоль цепочки лыжников... На Маре была желтая куртка. "Она должна тебя по цвету найти", - сказал я. "Ты что? - сказала она.- Ты что, не знаешь, что у собак черно-белое зрение?" Надо же - я и не знал.

С Альмой было немало хлопот. Собаку нельзя было оставлять одну более чем на день или ночь, и я приезжал на квартиру Мары, чтобы погулять с ней, если хозяйка уезжала на очередную демонстрацию мод. А то и брал к себе. И Альма меня полюбила. Она ждала меня, радовалась мне, и была счастлива, когда мы шли гулять - вихрем неслась вниз по лестнице, держа в зубах поводок. Она не могла открыть нижнюю дверь во двор, и пока я добегал, порой роняла несколько капель на пол, виновато вилась у ног с поджатым хвостом и искала мой взгляд - дескать, попробуй сам потерпи. У нее был красивый певучий голос - и я всегда различал его среди других собачьих голосов. Я слышал, что она бесстрашная и боевая, и имел случай сам в этом убедиться, когда на пустыре ее неожиданно атаковал здоровенный доберман пинчер. Я успел дернуть за поводок, подтащив собаку к себе, и пинчер промахнулся, но ту же снова нагло попер в атаку. Альма яростно огрызалась, а я кричал "фу!" и снова натягивал поводок, оттаскивая ее и не давая вступить в драку. Но настырный пинчер уже готов был ухватить ее за ухо или за шею, и тогда что-то мне подсказало, что надо отпустить Альму, и я отпустил. И в следующее мгновение она молниеносным броском сбила пинчера с ног и ухватила его за горло. Помню растерянность опрокинутого пса, паузу ошеломленного молчания, и конфуз подбежавшего хозяина пинчера, утащившего своего посрамленного хулигана. А моя чудесная геройская Альма всю дорогу до дому поглядывала на меня виновато, ожидая, что я буду ее ругать. Но я не ругал. Я был горд, словно сам одержал эту победу.

Не раз Альма была рядом, когда мы с Марой занимались любовью, и для бедной собаки это было поистине испытанием, - она скулила, мучалась там, на полу, от неразделенности своих собственных чувств и желаний, а однажды просто полезла к нам на кровать, стеная и моля о любви, полезла, несмотря на окрики и кулаки разгневанный Мары.

Альма была уже немолодой собакой, и не помню, чтобы при мне она приносила щенков. Но щенки у нее бывали, хотя и исчезали каждый раз, так и не дав ей испытать чувство материнства. Куда исчезали? Как-то я поинтересовался. Мара мрачно усмехнулась и тихо, словно Альма могла ее услышать и понять, сказала, кивнув на помойку: "Вон туда...".

А потом Альма заболела. Мара мне звонила, говорила про свою собаку, и в голосе ее слышались слезы. Но я еще несколько раз гулял с Альмой. На спине у нее, чуть ниже позвоночника, вырос бугор - и было уже известно, что это злокачественная опухоль. Я не знал, что у собак бывает рак. Мы гуляли во дворах хрущевок, на окраине спального Питера, где из окон слышались простые голоса трудового или спивающегося люда, а вокруг трусили простые беспородные дворняжки одиноких старух и реже - стариков, которых вообще меньше в России: на десять старух по одному старику...

Я же был с настоящей овчаркой. Она уже не могла бегать, но шла ровно, уверенно, разве что стала молчаливей, задумчивей и обнюхивала неведомые мне истории двора дольше, чем обычно, словно дегустируя их, получая от них особое удовольствие, как от чтения хороших стихов.

И помню последнюю мою встречу с Альмой. Мара отмечала свой день рождения, и я тоже был среди гостей, как бы главным гостем. Думаю, Маре каждый раз приходилось решать головоломку, чтобы интересы ее поклонников не пересекались и не сталкивались нигде и никогда во времени и пространстве. Да, я был главным гостем, и все это принимали как должное. Альма лежала, как все последнее время, под письменным столом, где у нее был свой коврик, - она переселилась туда из коридора, потому что здесь, под столом ниоткуда не дуло. А на дворе стояла поздняя осень. И вот посреди нашего веселья Альма вдруг поднялась на ноги и, ни на кого не обращая внимания, направилась к входной двери. Обычно она так себя не вела - она смирно и послушно ждала, когда ее позовут гулять. И если даже она по своей инициативе брала в пасть поводок, а Мара прикрикивала на нее, она послушно шла обратно на свой коврик. А тут... Все гости вдруг замолчали и, обернувшись, посмотрели на собаку - столь почему-то значим был этот ее выход. Все мы со своим говорливым весельем оказались словно ниже ее, и я поспешно открыл перед ней дверь и вышел следом, забыв даже снять с вешалки поводок.

Стояла ночь, с первым легким морозцем, и в небе было полно звезд. Альма шла своим привычным маршрутом, на сей раз не оглядываясь, словно меня рядом с ней и не было. Она была одна. Но не потому, что я не взял поводок. Что-то другое, новое, было в ней - будто она не просто гуляла перед сном, а совершала некий таинственный обряд прощания. Она вглядывалась, вслушивалась в темноту, задерживаясь у своих излюбленных мест, и тихо плыла дальше. Над нами светили осенние звезды, но даже если она не видела их, то наверняка чувствовала их присутствие. Ведь и у нее там, в небесах, было свое созвездие.

Потом она сама повернула обратно и, хоть не без труда, но все же поднялась по лестнице на свой пятый этаж. Спустя два дня мне позвонила Мара. "Альма умерла", - сказала она.

 

МАШКА И МЫШОНОК ПИК

Вспомнил одну котиную историю из давних своих лет, когда я служил срочную службу в войсках ПВО за Полярным кругом, в городе Североморске, что на Кольском полуострове.

Часть у нас была серьезная, элитная, дежурства имели место в скале на командном пункте, и все, что не относилось к этому электронно-бетонированному подземелью, естественно, вызывало удвоенную тягу – небо, солнце, снег, заготовка дров пред нарядом на кухню, кочегарка… Да, кочегарка (на каждую роту, занимающую отдельный барак, – своя) была местом привилегированным: молодых туда не пускали, только старики. Я уже служил по третьему году, так что имел все права ночью, когда все спят, вести вольный образ жизни, ни от кого не зависеть, даже от дежурного по части, – не только топить, но читать, писать, думать о вечном, не забывать о земном, для чего бегать в самоволки на сопку, где было общежитие девушек-контрактниц (телефонисток, связисток, писарей), – с этой вечной опаской нарваться на патруль, которой настолько пропитался мой спинной мозг, что до сих пор выдает соответствующие сны…

На территории части самой собой жили и кошки, поскольку на довольстве в столовой было никак не меньше пятисот человек. О том, что такое армейская столовая и как там дежурят, у меня уже написано давным давно в повести «Дирижер», поэтому сразу перейдем к кошкам. Каждая из них по негласному кошачьему закону была приписана к какой-нибудь кочегарке. Моя Машка – к кочегарке библиотеки, к которой прилегали две гостевые комнаты для жен, изредка приезжавших с «большой земли» к своим мужьям-офицерам, по каким-либо причинам не имевшим возможности разместить их в Североморске. Сейчас комнаты пустовали, и задача моя была проще простой – не дать замерзнуть не изголодавшимся по близости разлученным супругам, а всего лишь – трубам и батареям местного водяного отопления. Книги же особого тепла не требовали – их и прохлада вполне устраивала. Потому и забот у меня было меньше меньшего. Разве что раз в ночь вытащить огромный алюминиевый бачок (лагун), такой же, как на камбузе, проскользить с ним до припорошенной снегом угольной кучи, наваленной у дальнего забора за столовой, и нарубить штыковой лопатой смерзшийся уголь. Одного полного лагуна на ночь мне вполне хватало. Просто надо было умело топить. Не заваливать под завязку всю топку, а, насыпав кучку угля, слегка смочить его сверху водой, – так создавалась корка, под которой, вызванная идеальной тягой, неторопко зрела бешеная энергия пламени… Но я о Машке. Машка ко мне благоволила. И, хотя в кочегарке было тепло, она все норовила залезть на меня, устроиться на моих коленях поудобней и благодарно заурчать в полной релаксации кошачьих чувств. Тогда у меня по молодости еще не было аллергии на кошачью шерсть, и Машка мне не мешала, даже наоборот – создавала иллюзию домашнего родительского уюта, каковой, вернувшись из армии, я на самом деле уже не верну.

И вот однажды, притащив с ночного мороза, подсвеченного сполохами северного сияния, лагун с углем, я обнаружил, что Машка поймала в кочегарке маленького мышонка, совсем крошку. Она лежала перед ним, раскинув, словно в великодушном жесте приветствия, свои когтистые лапы, и внимательно следила за поимкой. Ей хотелось поиграть. Мышонок же сидел неподвижно, словно загипнотизированный, и мелко дрожал. Или даже плакал – так блестели под яркой лампочкой в двести ватт его глаза-бусинки. Стоило ему сделать одно движение, как удар лапы возвращал его в исходное место и положение. Песенка мышонка была спета, и он это понимал. Понимала и Машка. Но она оттягивала удовольствие, оттягивала до последнего, как женщина, знающая цену тому, что называется оргазмом. Палач и жертва – их бессмертный союз, заставляющий трепетать сердца зевак. Я и был тем зевакой. Пожалуй, я сочувствовал мышонку, но не настолько, чтобы прогнать Машку. Она его поймала – ей и решать его судьбу. Мышонок еще раз трепыхнулся, и она еще раз мягким, но властным ударом лапы, обозначила приоритеты на бетонном полу кочегарки.

А потом произошло вот что – мышонок вдруг исчез. Вот так взял и исчез, словно растворился в воздухе. Машка не верила своим глазам – она металась, крутилась по полу, заглядывала во все уголки… Мышонка не было. Пожалуй, это был единственный раз в жизни, когда я видел, как выглядит кошачья физиономия в минуту крайней растерянности. Исчезновение мышонка было настолько неожиданным, что я и сам не мог в это поверить. Куда мышонок мог спрятаться? Разве что вот в эту щелку между доской опалубки и бетонной ступенькой – там и щели-то не было, ну, разве что в несколько миллиметров...

Иногда неуместная пытливость равна преступлению. Я взял ломик и отогнул доску посередке. Он был там, маленький, спасенный, точнее, спасший сам себя. Но, увы, лишь на несколько минут… Машка бросилась на него и уже без всяких игрищ и церемоний – а то снова сбежит – отправила мышонка в пасть. Спустя мгновение из этой алчной зубастой пасти торчала только подрагивающая задняя лапка, а потом – один хвостик…

Я выгнал Машку, но так и остался соучастником преступления и с тех пор несу на себе бремя вины перед тем малышом, которого мысленно называю мышонок Пик, как в том знаменитом рассказе, который я прочел еще в нежные годы сам, а потом не раз читал дочерям своим.

 

2005 - 2006 Категория: Романы, повести, рассказы | Добавил: lilu (07.12.2008) Просмотров: 1327 | Теги: лирика, без регистрации, рассказы, читать бесплатно
Всего комментариев: 0

avatar