Игорь Куберский. Из старого чемодана
Из старого чемодана

Главная » Из старого чемодана
Опыт одного расследования из советских времен

Письма было два. Одно в "Литературную газету", другое, тоже скорее письмо, а не заявление, в районный суд, Первое написали его родственники, второе - он сам. Оба о его бывшей жене.
«Нас глубоко волнует судьба человека, который по состоянию здоровья и складу характера не может себя защитить» — писали его родные. «Почему она так бесчеловечно поступила»? - было во втором.
Это он написал в сентябре прошлого года, суд разведет их в ноябре, а в мае этого года его родня напишет: «Необходимо остановить, прекратить моральный садизм, угрозы физической расправы над больным человеком. И убийство физическое не исключено...."
Петр Сизов, 1944 года рождения, инвалид второй группы. У него туберкулез с полным распадом правого легкого и целый набор сопутствующих болезней. Детство прошло в больницах и санаториях, где он переболел туберкулезным менингитом. Окончил заочно семилетку, затем профессионально-техническое училище, получил специальность мастера пошива мужской одежды. Как пишут родные : «У него обнаружился вкус художника и золотые руки труженика».
- Вы бы видели его первый дипломный костюм, - рассказывал мне его старший брат Арсений, - он на меня шил. Только я не скоро его надел - костюм этот с выставки на выставку ходил».
- А как Петя учиться хотел, - говорила мне по телефону одна из его старших сестер Анфиса. - Ему не разрешали быть с детьми, ходить в школу. Помню, младший брат Костя закапризничал: «у... эта противная школа». А Петя ему: «Какой ты счастливый... ты можешь услышать школьный звонок". Учительница, у которой он заочно учился, специально для него устроила последний звонок...
1965 году у Петра образовалась своя семья. Через два года родилась дочь Таня. А еще спустя несколько месяцев его первая жена Катерина подала в суд на развод. "Семья распалась из-за болезни Петра, - пишут родные, - но между Петром, Катериной и дочерью остались доброжелательные отношения. Сейчас у Кати другая семья. Две дочери".
"В январе 1970 г. в госпитале инвалидов Отечественной войны - читаю письмо в Литературку, - Петра готовили к операции по удалению легкого. Отказало сердце, операцию сделать не удалось. В это время рядом с ним оказалась Каюрова Татьяна. Участие этой красивой девушки, доброта, нежность придавали огромную жизненную силу Петру. Познакомились они незадолго до этого в только что открывшемся Доме мод на Петроградской, куда пришли работать. В апреле, когда Петр был в больнице,Татьяна встретилась с его родственниками в объявила об их с Петром решении стать супругами. "Ей внушали, - пишут родные, - что Петя серьезно болен, жить с больным человеком очень трудно... что если не получится у них жизнь, ему не пережить вторую потерю. Она твердо и решительно, железным голосом заявила: «Хотя бы год-два, но мы будем самыми счастливыми на свете! Я надеюсь, что мы доживем до золотой свадьбы".
В июле они стали мужем и женой. Из того же письма: «Это была счастливая, любящая, дружная семья".
- Они жили красиво, - рассказывала Анфиса.- При ней Петр прямо расцвел. Мы ее все обожествляли, чуть не сажали в красный угол. Нам, глядя на них, и самим хотелось жить красивее. Я даже по Тане в чем-то равнялась. Бывало, бежишь по магазин — какой бы сделать Тане подарок. Как купишь ей что-нибудь ценное, она кружится по комнате, улыбается, прыгнет на диван, бросится мне на шею, целует... Ну как тут не подарить! Только муж, вот он тут как раз сидит, слышит наш разговор, тогда же и сказал: «Подождите, этот цветочек еще даст плоды. Вы ее еще узнаете, это не маленький хищник, это большая хищница".
Дальнейшее, по словам родственников и самого Петра, непонятно и страшно. Из прекрасной любящей жены Татьяна превращается в ту самую большую хищницу, которую в ней пророчески разглядел десять лет назад муж Анфисы. "В январе 1980 года она заявляет Петру: "Тебе осталось жить год-два, Я не хочу оставаться одинокой. У меня есть возможность устроить свое будущее. Доживай свой век, как умеешь. Я от тебя ухожу».
"Разрыв с любимой женой: для Петра был трагедией, резко ухудшившей его здоровье. Он умолял ее вернуться, просил еще раз подумать. С января по сентябрь 1980 г. врачи боролись за его жизнь".
"Право на счастье, - святое для каждого, - продолжают родные. -Не смогла Таня жить с больным Петром... это понятно. Не понятны ее поступки. С января 1980 года дома не живет. Заходит на 15-20 минут с новыми друзьями. Цель - унизить, оскорбить, раздавить, морально, учинить скандал, прихватить что-нибудь из вещей и уйти. Вместо приветствия вопрос: "Ты еще не умер? Доведу - сдохнешь! Или посажу, сам сгниешь!"У нее всегда под рукой помощники, свидетели, а если понадобится - защитники разных рангов."
Чтобы читателям было понятно дальнейшее, я вынужден хотя бы вкратце пересказать еще несколько страниц этого документа. 18 июня в сопровождении "личной охраны" Татьяна производит очередное посещение дома. Оскорбляет и унижает мужа, доводит его до легочного кровотечения. В ночь на 19 июня неотложная помощь увозит Петра в больницу, где он находится до сентября. Воспользовавшись его отсутствием, Татьяна вывозит вещи ( сервиз, магнитофон, книги и т.д.). Выйдя из больницы, Петр пытается подать заявление в милицию, но таковое не принимают, так как нет развода и судебного раздела имущества. Для ведения дела о разводе стороны приглашают адвокатов., Татьяна ищет свидетелей для показаний против Петра («дебошир, развратник, пьяница»), пробует подкупить первую жену Петра Катерину, делает запрос в туберкулезный диспансер, чтобы доказать суду, что Петр - симулянт. и тунеядец.
Суд разводит их, но на этом не кончаются беды Петра. Борьба разгорается с новой силой, теперь уже за квартиру, однокомнатную, кооперативную, размен которой запрещен тубдиспансером, но которая оформлена на имя Татьяны.
«Татьяна выбрала путь насилия: "Квартира - моя личная собственность! Убирайся куда хочешь! Квартиру освободи. Любыми способами я добьюсь, что ты жить здесь не будешь! Ты уже в яме - осталось тебя только зарыть!"
В марте 1981 года, года, когда Петр снова лежал в больнице, Татьяна при свидетелях взламывает дверь, и у Петра пропадает из квартиры 500 рублей и отрез вельвета, парфюмерия и косметика на Восьмое марта сестрам и женам братьев. И опять ни участковый инспектор, ни председатель ЖСК не рассматривают жалобу Петра, ссылаясь на то. что Татьяна здесь прописана.

После телефонного разговора с Анфисой - «Не знаю, то ли я вам говорю?" - время от времени спохватывалась она - я поехал к Петру.
Дверь открыл невысокий худощавый мужчина без обуви, в носках, с крепким загорелым лицом. Это был Арсений.
- Петра вчера вечером увезли на скорой помощи. Опять легочное кровотечение. - В его неторопливом голосе была растерянность. - Анфиса недавно звонила, "езжайте, говорит, немедленно, корреспондента встретьте." Вот мы с Женей прямо сюда.
Из комнаты вышла Женя, сестра, поздоровалась:
- Проходите, проходите... Да не надо снимать туфли
Сама же, как и Арсений, была без обуви - привычка человека, выросшего в деревне. Оба они, невысокие, коренастые, побитые ранними морщинами, в простой одежде казались только что приехавшими из глубинки.
- Вчера увезли, - вздохнула Женя. - Полная трехлитровая банка кровавой пены. Ему было так плохо, уже идти не мог. Повис на наших руках, голова мотается: "Женя, я плыву..."Петя, он такой беззащитный... Когда Татьяна уходила, он говорит ей: "Бери все, что хочешь, только оставь меня в покое. Дай мне дожить свою жизнь". - Она всхлипнула, прижимая ладонь ко рту, потом сделала глубокий вдох и продолжала:
- Мы всегда очень дружно жили, и родители наши были дружные. Мама после освобождения партизанского края восстанавливала колхозы с пятью детьми, Петя грудной на руках. Ее избирали районным депутатом, народным заседателем. А отца ее, деда нашего, немцы живьем сожгли за связь с партизанами. Так и сказал им: "Одна у меня родина, а она не продается»....
По совету Анфисы я прошу показать мне слайды. И вот мы сидим и смотрим на экранчике то, что было жи знью Петра и Татьяны, и что непоправимо распалось, разлетелось в пыль и кровь..
Петра я представлял себе другим. Словно уловив это, Арсений поясняет:
- Он вообще-то внешне не очень похож на больного. Он такой плотный, даже немножко толстый, но это сердце, вы понимаете... Сердечники всегда такие...
- А вот папочка наш, - дрогнувшим голосом говорит Женя.
Отец их умер год назад. Снимки, снимки, в деревне, за городом, на юге. Зеленая, в белом легком кружеве черноморская волна.
Я говорю, что слайды сняты со вкусом, опытной рукой.
- Это все Петя, - говорит Арсений. - Он умеет и вышивать, и вязать. В детстве играл на аккордеоне.
Татьяна, она мне не показалась красивой. Вот она у машины, вот в купальнике в воде, вот на берегу с неправдоподобно желтым мохнатым цветком в руке. Нигде она не улыбается. Смуглое лицо с чуть азиатскими скулами строго и замкнуто - так она смотрит на человека, который ее снимает.
- Она мне не кажется красивой, - говорю я.
- Нет, она красивая, - в один голос отвечают мне брат и сестра.
Вспоминаю слова Анфисы: «Когда будете встречаться, обратите внимание на ее глаза. У нее умные, холодные глаза; которые внимательно следят за собеседником. Ни одной вашей реакции она не упустит из виду».
Прощу еще раз показать слайд, где Татьяна перед машиной. Анфиса мне говорила: «Машина явилась ступенькой, через которую она перешагнула и стала выше человечества. Когда она садится за руль, она просто преображается - столько гордости, кокетства..."
А в письме есть еще и такие подробности: "С каждым годом росло благосостояние их семьи. У них появились дорогие вещи, модная одежда, обувь. Татьяна переходит на французскую парфюмерию. Ко всем, кто хуже одет, меньше имеет, она стала относиться высокомерно и презрительно. Все эти перемены в ней развивалис ... Читать дальше »
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 168 | Добавил: jurich | Дата: 02.04.2016 | Комментарии (0)

Если говорить о тех, кого он действительно чуть не убил в реальной жизни, пусть нечаянно, по неосмотрительности и молодому эгоизму, так это прежде всего преподавательницу английского языка Тамару Владимировну. Ему было двадцать два, а ей двадцать четыре года, и так получилось , что университетская учительница влюбилась в своего студента, и он, заметив это, решил не упускать шанса… Тогда он вообще редко что упускал. Она жила в коммунальной квартире вместе с матушкой, отца не помнила, в школе была отличницей, а университет кончила с красным дипломом и после аспирантуры преподавала язык вот таким, как он, филологическим охламонам. Ее матушка тоже была учительницей, только в школе, и Алексей не очень удивился, когда узнал, что его новая пассия еще девственница. Понятно – сплошная учеба, не до жизни… И в один прекрасный день, когда ее матушка была в санатории, он после занятий приехал к ней, и по взаимному согласию они легли в постель с совершенно определенной целью.
Впрочем, полноценный секс у них не получился: то ли Алексей поторопился и приступил к делу без подобающих предварительных ласк, хотя, если честно, ему это и не позволили, по неопытности сочтя за разврат, то ли партнерша слишком нервничала, но секс был остановлен после первого и единственного вторжения. Возможно, Тамара решила, что таково и есть соитие, или же ей было слишком больно, хотя она не выказала своих чувств, но после первого же контакта она молча встала, запахнула халатик и отправилась в ванную, а Алексей остался лежать, довольствуясь тем, что произошло, и обтер бумажной салфеткой несколько капель крови на своем естестве.
На том их свидание и закончилось, а наутро Тамара позвонила ему по телефону и сказала, что у нее кровотечение.
– Ну, вообще это нормально, – успокоил он ее, хотя никто из тех, кого он лишал девственности, не говорил ему о таких последствиях. И на всякий случай добавил:
– Сходи к гинекологу.
Вечером она позвонила ему и сказала, что гинеколог не нашел ничего необычного, кроме порванной плевы, и только прописал ей кровоостанавливающие таблетки.
– Ну и хорошо, – сказал Алексей, чувствуя однако отдаленную смутную тревогу, словно недоступный слуху низкочастотный инфразвук.
На следующий день Алексей поехал к ней, потому что она продолжала лежать, а кровотечение не прекращалось. Он сходил за продуктами в магазин, сготовил ей еду на кухне под вопросительными взглядами соседок, и пока она пыталась есть, с трудом повернувшись набок, наклонившись над стулом перед кроватью, на который он поставил ей тарелку с макаронами и вареной сарделькой, он подумал, что такова и есть супружеская жизнь, жизнь вдвоем, где, кроме быта, убивающего любовное чувства, ничего больше нет. А чувство его было действительно уже убито, и если он находился рядом с ней, то только из понимания своей ответственности. А ведь начиналось все так хорошо, как всегда, когда к сердцу подкатывала волна новой влюбленности, заставлявшей о многом мечтать, и прежде всего о телесных радостях… Остальное – в виде общих интересов, разговоров о том, что им обоим близко, – все это было бесплатным приложением… А можно было и без приложения – лишь бы секс был качественным и полноценным. Но вот незадача – несчастный случай – и все покатилось не туда, совсем не в ту сторону. Еще два дня он приезжал ухаживать за больной, но Тамаре становилось все хуже, от потери крови у нее стала кружиться голова и возникли позывы к рвоте, затем из санатория вернулась мать, видно, ее вызвали по просьбе дочери. Мать, похоже, догадывалась о произошедшем: соседи доложили ей, как дочь бегала в ванную в одном халатике, однако ему она ничего не сказала, только обвела горестным взглядом, и как раз в тот визит Алексея Тамару и увезли на «Скорой помощи»… Когда ее опускали на носилки, ее вырвало…
Спустя две недели он узнал, что в больнице хирург нашел у нее шесть разрывов влагалища. Видимо, было сказано Тамаре, ее партнер слишком поторопился и не учел свои размеры… Какие размеры? Размеры у него были самые обычные… Однако в телефонном голосе Тамары он не услышал ни осуждения, ни укора, разве что сдержанное восхищение обладателем столь мощного оружия.
Выйдя из больницы, Тамара была полна надежд на продолжение их отношений – улыбалась ему, любила держать его руку в своей, глаза ее наполнялись теплом, когда она обращалась к нему, а он – он больше ничего к ней не испытывал, кроме вины, которую каким-то образом надо было загладить. Когда швы были наконец сняты и хирург сказал, что теперь Тамаре можно заниматься сексом, только поаккуратнее, Алексей снова оказался в ее постели, на сей раз был предельно осторожен, и Тамара сказала, что теперь она понимает, какое это чудо, когда в тебя входит мужчина. Алексею в ней было тесно, дискомфортно, почти больно, и он не понимал, почему теперь не больно ей, и, кончив мимо нее, в заготовленное полотенце, он чуть не плакал от того, во что превратились его упования. Больше секса между ними не было, хотя прошли еще месяцы, прежде чем Тамара осознала, что Алексею она в тягость.
Потом она вышла замуж, у нее родились два сына, потом, случайно встретившись с ней в Университете, куда Алексей иногда заглядывал, он с удивлением услышал ее презрительный отзыв о собственном муже, потом она развелась, потом, уже пенсионером, он увидел ее на все той же кафедре – усохшую старушку, с лицом, во всех направлениях исполосованным глубокими морщинами.
– Тебя еще можно узнать, – усмехнулась она, проходя мимо, поскольку была не одна.
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 186 | Добавил: jurich | Дата: 04.11.2015 | Комментарии (0)

Роясь в своих архивах, пусть поэт и не советовал их заводить, я надыбал этот перевод, сделанный мною некогда по просьбе моего сокурсника по ЛГУ В. Топорова для сборника стихотворений Одена, вышедшего потом в питерском издательстве «Евразия» (1997). Сборника я не видел и полагаю, мой перевод туда не попал. Но что-то меня в этом стихотворении зацепило, какой-то фолкнеровский масштаб, и вот – публикую.

Уистон Хью Оден (1907-1973)

А что там гремит?

А что там в долине гремит, не смолкая,
Как будто бы грома раскаты?
А это солдаты идут, дорогая,
В красном во всем солдаты.

А что это там полыхает, сверкая,
Да так, что по телу мурашки?
А это солнце, моя дорогая,
Солнце на пиках и шашках.

А что это там за повозки? Какая
Нужда погнала их в дорогу?
А это маневры, моя дорогая,
Иль протрубили тревогу.

А что ж повернули у самого края
Долины? Куда нам деваться?
Должно быть, получен приказ, дорогая.
Но что тебе их бояться?

А что же не встанут, убитых считая,
На раны бинты не наложат?
Потерь, должно быть, нет, дорогая,
Не ранен никто, быть может.

А, пастор им нужен, грива седая,
К нему ли стучатся в ворота?
Они скачут мимо, моя дорогая,
Другого ищут кого-то.

А, стало быть, фермера, так полагаю.
Сосед наш – хитрец и притвора…
Они не зашли к нему, дорогая,
А к нам спешат вдоль забора.

Куда ты? Неужто останусь одна я?
Что стоят твои заклинанья?
Я клялся в любви тебе, дорогая,
Но вышло нам расставанье.

Ах, взломаны двери, разбиты замки,
Оплачьте судьбу мою вдовью.
Все ближе и ближе стучат сапоги,
Глаза налиты черной кровью.

(Опубликован в "Сетевой Словесности" - 08.05.2005).
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 291 | Добавил: jurich | Дата: 01.02.2015 | Комментарии (0)

Из история Советска
22 октября 1944 года 2-я гвардейская армия, преследуя отступающего противника, вышла на северный берег реки Неман в районе Тильзита. И только 20 января 1945 года Тильзит был полностью очищен от немецко-фашистских войск. После ожесточенных боев в городе осталось только 25% жилого фонда, да и тот требовал ремонта. 7 сентября 1946 года Указом Президиума Верховного Совета РСФСР город получил новое название – Советск и стал вторым по значимости после областного центра. С 1946 по 1953 года в Советск переселились 2336 семей.

Из хроники Советска
Многие жители улицы Тургенева всю прошлую неделю пребывали в недоумении. Из окон своих квартир местные жители перестали видеть зеленые кроны, а несмолкающий рев бензопил явно свидетельствовал о том, что на улице производится валка деревьев. Столь массовая вырубка, которой город не видел уже давно, связана с запланированными ремонтными работами.
Работники Неманского «Райавтодора», который и стал подрядчиком нынешнего ремонта, каждый день выслушивают жалобы и проклятья жителей улицы.
15.06.2010

С улиц Советска пропадают канализационные люки. Искатели черного лома, которые раньше промышляли лишь по окраинам и от чьих рук в основном страдали дачники, теперь вышли в центр города.
19.09.2011

А в минувшие выходные 7 саженцев горной сосны бесследно исчезли с улицы Тургенева.
27.09.2011

Советчане не останутся в стороне от участия в акции «Миллион деревьев», которая запущена партией «Единая Россия» и стартовала 17 сентября, радостно рапортует пресс-служба городского округа. 1 октября, в единый день высадки деревьев, каждый житель Советска, желающий посадить свое дерево, сможет бесплатно получить саженцы ели у торгового центра «Вестер» и на центральном рынке.
30.09.2011

***
В 1977-м году я оказался в Калининграде на каком-то издательском симпозиуме. В первый день я смиренно сидел в зале и слушал доклады, на второй уже почти не слушал, а на третий неожиданно для самого себя оказался на автобусной станции, купил билет до Советска и поехал. Впрочем - ничего неожиданного. В Советске я провел два года детства.
За два дня Калининград- Кенигсберг так надавил, что я покидал его с облегчением. Этот город с обрубленным прошлым был тихо безумен, как человек с отшибленной памятью. Не только на местах расчищенных руин, но и на кварталах новостройки, кое-где спустившихся к реке Преголя, лежала тень неизбытой катастрофы. Была весна, снег давно сошел, но деревья еще стояли голые. Могила Канта против ожидания оказалась не внутри, а снаружи кафедрального собора, от которого во время войны остались одни стены...
А дорога показалась знакомой. Основательные каменные постройки, возникающие вдалеке среди полей, - белые под красной тяжелой черепицей - были точно из прошлого, пережитого в том числе и мною. В дороге я читал, поглядывая в окно, притворялся равнодушным, внушал себе, что ничего не найду, что поздно... И все же надеялся, что найду - будто вся минувшая с тех пор жизнь описала круг, и оставалось лишь сделать последнее усилие, чтобы настоящее пересекло исходную точку прошлого.
Оттого, что волновался, я плохо запомнил подробности трехчасового пути. И города Советска, а на самом деле Тильзита, как бы не увидел, торопливо одолевая улицу за улицей к реке, в сторону которой мне махнули рукой.
Значит так... сначала мост через реку, потом наш дом, а дальше каменное четырехэтажное здание ― именно такой планчик нарисовал мне тогда еще живой отец, после войны депутат городского совета Советска. На какой-то улице в стеклянной коробке обувного магазина я купил себе туфли, примерно те, что искал, тут же переобулся и, воодушевленный везением, почувствовал, что и дальше должно повезти.
Много ли я помнил, чтобы найти дом, где мы жили после войны? ... Когда от дома мы с мамой сворачивали направо, то приходили на рынок, налево - к руинам, оставшимся после боев и тогда еще не разобранным...
Я пересек старый сохранившийся центр города, удивившись его не отмеченному в памяти существованию и почувствовал, что я где-то недалеко от цели. Слева за строениями угадывалась река Неман, в которой я тонул в свои шесть лет... От центра вдоль реки шла лишь одна улица, застроенная новыми пятиэтажными домами. Их, видимо, только начали заселять и темные стекла чисто блестели в свежих деревянных рамах. Во дворах кое-где горбатился хлам прежних снесенных построек, поваленные заборы лежали как переломанные птичьи крылья.
С нарастающей тревогой я обходил эти останки и вдруг замер на места. Передо мной меж двух боковых, еще не обрушенных стен лежали руины нашего дома, разбитого железной бабой экскаваторщика. Фасад упал целиком, навзничь - обломки кирпичей раскатились веером по брусчатке, оставив на ней алые кирпичные кляксы. Железная кровля накрыла как крышкой гроба бывшие наши комнаты, винтовую лестницу, две кафельные изразцовые печки... "Сад... за домом должен быть сад", - сказал я себе, еще надеясь, что ошибаюсь. Но нашелся и сад - из-за ограды торчало несколько чудом уцелевших среди этого разгрома деревьев. Вот и все. Я стоял перед нашим бывшим домом и мне было нехорошо. Вообще, что-то неправильное, темное было в том, что я рванулся сюда, и теперь я испытывал стыд - память о детстве была попрана, и винить в этом я мог лишь самого себя. Я еще раз в растерянности обошел руины и остановился перед грудой кирпичей.
Какая же у нас была улица? Я помнил ее розоватый булыжник. А здесь темно-серая брусчатка. И рисунок круговой, будто мостили не улицу, а площадь... Не к рынку ли я пришел? Так же вдруг я осознал, что ошибся. Это не наш дом! Это не мог быть наш дом! Ну, конечно, - и стены другие, и кафель... Я пошел дальше, почти побежал по этой единственной улице, вытекавшей из центра города. Река была рядом, она дышала слева в проемы между кирпичными строениями. Кончался рабочий день, и навстречу мне из какой-то проходной выходили люди. Я глядел на них так, словно и они были из моего детства, были теми мальчишками на плоту, не добежав до которого по узкой подрагивающей доске, я свалился тогда в воду и утонул, но был вытащен и откачан... Вон знаменитая арка моста королевы Луизы ― мост строили еще в начале XX века...
Улица спускалась и пустела, унылые обшарпанные дома стояли вдоль нее, и призрак удачи снова отступал. Все было хоть и старым, прежним, но чужим. Уже по инерции я шел дальше, чувствуя, как с каждым шагом все больше натирают ноги новые туфли... Шел и остановился. Передо мной был дом*. Пять высоких окон, слева дверь с маленьким крылечком, еще левее - арка ворот. Под ней рыли канаву солдаты, дальше голубел тяжелый четырехэтажный дом с надписью над входом "Дом офицеров".
Вот я и пришел. Я стоял перед нашим домом. Это был он. Я его сразу узнал. Нельзя было не узнать! Но отчего так одиноко и печально? Все прошло и ушло. Детство... Какие-то бесконечно дорогие подробности его... Зачем я сюда пришел? Меня стала бить дрожь. Казалось, невозможно войти во двор, в дом... И все же я себя заставил. Возле дома в сумеречном свете маячила кряжистая женская фигура в телогрейке. Я окликнул и неверными шагами с извиняющейся улыбкой подошел. На меня смотрела женщина пятидесяти лет - без предубеждения и вражды, но и без любопытства.
- Простите, вы давно здесь живете? - спросил я. Вопрос мне самому показался нелепым и, запинаясь, я продолжал:
- Дело в том, что я сам здесь жил, очень давно в сорок седьмом году... Вот... приехал на места своего детства...
- А... - сказала женщина, осознав наконец услышанное, - живу? Да давно. С пятидесятого года как мы сюда приехали.
- Так, стало быть, вы не знаете, кто тут до вас жил. Может, слышали?
- Да жил майор какой-то.
- Майор? Мой отец был тогда подполковник.
- Не, майор - это точно. Мужа моего спросите, он знает. Так вы, стало быть, кого ищете?
- Никого. Дело в том, что я просто жил здесь. Вот в командировку приехал, решил заглянуть.
- А... - повторила женщина. - Ну проходите, проходите. Вот и муж мой, он знает.
За спиной женщины, покачиваясь, возникла темная тщедушная фигура мужа.
- О... о...чень приятно, - прошепелявила она.
- Слышь, тут товарищ ищут майора, который до нас жил. Как звали его, а? - повернулась женщина к мужу, ничуть не удивляясь до крайности расплывчатому выражению на его лице.
- Понимаете, - широко и дружелюбно улыбаясь, обратился я к нему, - я жил здесь в детстве...
- А... жил... - промямлил муж, - ну, так... чего стоять? Пойдем? - и он подмигнул, обозначив правым бедром оттопыренный карман промасленной брезентухи.
- Так ты не помнишь, Мить, как звали того майора?
Митя поморщился и гримаса отторжения проползла наискось по его лицу.
- Не помню, - довольно внятно произнес он наконец и снова подмигнул мне. - Ну так... кореш... пойдем... со свидань... ицем.
- Нет, спасибо, - отказался я, выдавливая из себя мечтательно-романтическую улыбку, - я здесь похожу, посмотрю...
Но чем-то я понравился Мите и тот, заупрямившись, ни за что не хотел идти в дом без меня. В какой-то момент я обнаружил себя наверху, на втором этаже в душной перегородке с оторванными бумажными обоями, завертывающимися у плинтусов, между столом и кроватью, накрытой мятым покрывалом. В ее никелированных набалдашниках отразился я сам, Митя и хозяйка с рюмками в руках, затем я вместе с ней снова оказался на дворе.
Вечерело и становилось прохладно. Небо наливалось алой сукровицей и несчастный сад торчал во все стороны измученными зимней непогодью голыми ветками. Присмотревшись, я с ужасом обнаружил, что весь он перегорожен заборами, разбит на клетушки, забран проволочными сетками и больше походит на кладбище.
- А вот тут, по-моему, было широкое крыльцо, - сглотнув, сказал я.
- Верно, было, - подтвердила женщина - уже лет десять как его разобрали. Место занимало...
Только небольша ... Читать дальше »
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 322 | Добавил: jurich | Дата: 29.01.2015 | Комментарии (0)


А потом вдруг среди тягомотной крутни собирают команду на старую заброшенную точку, с которой давно уже сняли за ненадобностью ракетную установку. И я среди них. Считаю, что мне повезло. Все-таки новые впечатления. Повод отвлечься от надсадной непроходящей муки и тяжести, то и дело, чуть останусь один, влажно и горячо приливающей к глазам. И вот открывается Север, совсем не такой, каким я его видел весь последний месяц, первый в моей солдатской жизни.
Едем на «мазе». С его непривычно высокого борта далеко видно, и сам путь по дороге, вернее, по колее, продранной колесами по моховому настилу сопок, кажется опасным – из-за крутых поворотов, когда за очередной скалой – бесконечное чередование других скал и сопок… И высоко, и просторно, и тревожно, - всё вместе. В расщелинах между скалами, куда не задувает ветер, курчавятся заросли карликовых берез, «маз» надсадно воет, сотрясаясь, - он одолевает очередной подъем, все выше и выше по крутизне сопки… Кажется, сейчас сдадут тормоза – и все это горячее, напрягшееся, дымящее железо покатится вместе с нами к обрыву… Но вот подъем кончается – и с самой вершины открывается Кольская губа, со множеством торчащих из нее скал-островов, полуостровов. Они темно-серыми, а то почти черными изломанными плоскостями изрезали все пространство воды, а еще плывут там совсем крошечные отсюда кораблики – порой только по длинному, непропадающему следу можно догадаться об их присутствии… Вот и сам Полярный виден – горстка желтых, голубых и розовых домов, невзаправдашних, как и то, что я живу, служу там. Слева над дорогой нависает скала, в ее вертикальную стену влеплены темно-зеленые полосы мха, из трещин растут кустики берез и черники, - можно на ходу протянуть руку и набрать пригоршню ягод, темно-синих, лиловых, с испариной… Скала обрывается, и мы вдруг попадаем словно в южную пустыню - вдали ее обступили срезанные сверху сопки, здесь же – сухо, бело, выжжено. Только поодаль сине блестит озерцо.
Проезжаем участок строящейся дороги. Солдат с плоским татарским лицом, раздетый по пояс, дробит пневматическим отбойным молотом каменный взлобок сопки. Сквозь рев «маза» слышен противный, какой-то зубной стук молота – камень все-таки. Солдат машинально поворачивает голову и без всякого выражения смотрит вслед нашей дымящей машине. Два других, тоже обнаженных по пояс, лежат у обочины, провожая нас глазами. Тарахтит дизель, тянутся шланги…в выдолбленные в породе дыры вставлены деревянные клинья… Вот так можно выровнять всего лишь какой-нибудь метр пути.
Спуск, от которого холодит в животе, снова подъем – и снова работают дорожники. Рядом с колеей лежит, завалившись, трактор, изрыв вокруг себя землю, как умирающий зверь. Дальше пути нет: солдат-дорожник машет рукой в сторону – объезд.
«Маз» сворачивает влево и набирает скорость, чтобы с ходу проглотить заболоченный участок. Даже здесь, на борту, чувствуется, какая под колесами влажная, рыхлая, ненадежная почва – в ней, покрытой губкой мха, остаются глубокие промятые колеи. Лепешки грязи летят в стороны, кузов подбрасывает так, что приходится привстать с лавки, чтобы ногами гасить эти дикие норовистые взбрыки.
И снова начинается подъем. Дороги больше нет. Есть только относительно ровная поверхность сопки, уходящей вверх как пирамида. «Маз» осторожно взбирается по склону, делая аккуратные выверенные повороты влево и вправо, – ай да водитель! - вот уже и край сопки, и в каком-то метре от колес справа в долгом затяжном падении-полете синеет провал. Страшно даже глянуть в ту сторону. Вон как разбежались отсюда и все бегут вниз валуны, уступы да толпы березок, все вниз и вниз, к далеко синеющей водной глади. Воздух заметно холодеет – он кажется разреженным… я прикидываю, успею ли спрыгнуть влево, через борт, если задние колеса занесет…
«Маз» вплотную прижимается к стене, так что выпрыгнуть теперь некуда, - от нее веет холодом и сыростью, в складках стиснутого камня – ржавые потеки воды. На краю обрыва качаются под ветром стебли травы, нежные цветы иван-чая… последний спасительный поворот – и вниз, и вниз…легко, спокойно – в надежное лоно низины, улегшейся между скал.
Здесь нет ветра, здесь тихо, низина, словно гигантская чаша, полная свежего духа берез, нагретого мха, ягод, знакомого с детства запаха больших лесных полян, где столько грибов… «Маз» останавливается. Мы спрыгиваем с грузовика и разбредаемся в разные стороны - нас пятеро, без старшины и водителя, нас послали разбирать старую казарму на теперь никому не нужной заброшенной точке.
Осматриваюсь вокруг. По скалам движутся тени от облаков. У дороги желтые пятна зарослей морошки. Она как малина - кулачки прижатых друг к другу сочных зерен. Собираю ягоды и ухожу от дороги все дальше. Меня окружает высокая трава, под ногами становится хлипко – сапоги блестят от воды. За низкими зарослями березок сгрудились валуны. Они навалились друг на друга, словно в схватке за место, за кусочек приглянувшейся земли, да так и застыли навсегда над ней, образовав небольшой, влажный, гулкий свод. Где-то рядом слышен звук падающей воды, голос маленького ручья, родника. Я внимательно разглядываю мох, расстилающийся под ногами. А… вот углубление… оно почти полностью затянуто зеленым, пышным и влажным одеялом мха. Это там бежит родник, оттуда его чистый глубокий тон. Просовываю в углубление руку, но так и не дотягиваюсь до воды. Рядом прыгает маленькая серо-коричневая лягушка. Останавливается и раздувает бока. Я ей не страшен.
Возвращаюсь к валунам. Под их сводом в сумеречной прохладе стоит прозрачное озерцо. Таинственно, как в детстве. Кто здесь живет? Чьи это владения? Где хозяин? Ленточка водорослей поднимается с песчаного дна в мелких уложенных вокруг камешках. И рядом с ней растет, не достигая поверхности, подобие маленького деревца. Чей это подводный сад? Погружаю руки в воду – как чиста, как холодна и свежа она! – подношу в ладонях к лицу и опускаю его в эту, может быть, со дня творения никем не потревоженную влагу. Она проливается между пальцами – гулкий и сочный плеск оглашает эти маленькие своды – тут своя акустика, как в греческом амфитеатре. Здесь слышен и шепот…
Иду обратно, к дороге. Из травы выглядывают палевые шляпки грибов. Срываю один, продравшийся на длинной упругой ножке сквозь толщу травяного дерна. Подосиновик. Он пахнет остро и знакомо, как в детстве.
«Маза» на месте нет – он спустился еще дальше и стоит там, словно к чему-то прислушиваясь. Но вот оттуда раздаются гудки. Это, видно, зовут меня. Сорвав последнюю крупную ягоду морошки, я бегу к машине. Все уже сидят в кузове и ждут меня. Это шоферу велели подать сигнал. Старшина выглядывает из кабины и без раздражения и недовольства машет рукой, показывая на кузов, - пора!
Мы едем дальше, а я все не могу опомниться, мне никак не проститься с тем сокровенным местом. Никогда в жизни я больше не буду там, и от сознания этого грустно, горько и радостно одновременно. И снова «маз» ползет вверх, отчаянно раскачиваясь кузовом на каменном бездорожье.
И вот мы у цели. Слева – казарма. Она совсем еще нова на вид. Светло-розовая, ровно оштукатуренная, пустая и чистая. Как это она жила здесь в отсутствие рядового состава… Словно уже стала принадлежностью этих мест, их органической частью. Ей будет жаль с ними расставаться, как и мне. А рядом озеро – оно набралось в выемку между голых скал. Недалеко от берега из него торчит острый огромный камень, словно акулий плавник.
Старшина разрешает выкупаться перед работой, да и в самом деле, на солнце чуть ли не печет. Двое из нас - я в том числе – раздеваются. Лезем в воду. Она оглушающе холодна, ведь где-то под ней вечная мерзлота. Камни скользят под ногами. В глубину пробираемся ползком. Я пробую плыть, хотя грудь стянута ледяным обручем, перехватывает дыхание… Я делаю несколько гребков и натыкаюсь рукой на подводный камень. Его край так остр, что рассекает мне ладонь.
- Что? – с тревогой в голосе кричит с берега старшина. – Поранился?
- Ничего, товарищ старшина, - отвечаю я. – Пустяки.
Но плавать мне больше не хочется. Посасываю ладонь – разрез неглубокий, тонкий, как от лезвия бритвы – крови немного.
- Работать-то сможешь? – спрашивает старшина. Это для него самое главное.
- Конечно! – улыбаюсь я.
Мы выбрасываем из кузова ломы и лопаты и принимаемся за дело. Мы раздираем казарму на составные части. Дерево, гвозди – они рычат, отдираясь друг от друга, скрежещут, стонут, подвывают, а мы не отступаем – ломом раз и раз, и на себя, и вбок, и еще вбок, и еще, и вместе, раз и раз – и целая секция, снаружи отштукатуренная (штукатурка кое-где осыпается – ничего, обмажем потом), а изнутри оклеенная моющимися обоями – целая секция, отделившись от стены, ухает на землю, поднимая розовую пыль.
Мы разбираем казарму обдуманно, сохраняя ее несущий остов – так что она стоит до конца, становясь все сиротливей и неприглядней, изумленней и трагичней – зачем она теперь? Кому она такая? Ей не привыкнуть к своему новому облику…
Мы перетаскиваем тяжелые секции, словно отдохнувшие на земле и пришедшие в себя после обморока, к «мазу» и сходу – одна за одной - погружаем в кузов. Старшина жадничает – ему, конечно, хочется увезти зараз побольше – хозяин… Мы наваливаем секции выше бортов.
- Доедем? – спрашивает старшина водителя с сомнением и в то же время глазами, всем выражением лица ожидая, требуя, чтобы тот кивнул, и водитель – он служит уже третий год – кивает и улыбается:
- Доедем, товарищ старшина.
А мы-то как? Для нас и места не осталось… Мы садимся сверху. Так что теперь и вовсе высоко и жутковато. Но оттого еще веселее, бесшабашней, отчаянней.
Едем…
На слишком крутом спуске старшина останавливает машину и, высунувшись из кабины, велит нам слезать и спускаться к подножию сопки своим ходом. Для безопасности. Он прав, наш старшина. Он молодец.
И вот мы, распластавшись, слезаем и пускаемся – нет, не по дороге, она виляет туда-сюда - а напря ... Читать дальше »
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 535 | Добавил: jurich | Дата: 31.12.2013 | Комментарии (0)

Марик закурил, помахал в воздухе спичкой, пока она не погасла. Сигареты лежали на столе – красная пачка возле вазы с увядшими ромашками. У одной были оборваны лепестки.
Я сказал, что тоже закурю. Разве я стал курить? Нет, только иногда, довольно редко… Ну-ну, лучше не привыкать…
Сигареты были приятны на вкус. Такие мне еще не попадались. Мы ждали, когда нам подойдет официантка, и я стал смотреть на улицу с мокрым асфальтом, с деревьями за забором на противоположной стороне, с немым движением машин, людей…
А здесь было пусто, только один столик позади нас был занят парочкой. Мне нравилось, что здесь пусто. Фигуры из сигаретного дыма теряли свою объемность у потолка.
- Что возьмем? – деловито спросил Марик.
Я не знал, что нужно взять, я не разбирался в таких вещах, хотя они и заслуживали внимания, но у мне не было на них времени… Все-таки нужно было что-то взять, и я сказал, пусть Марик сам выберет, на свой вкус, что-нибудь среднее.
Мы сидели в ожидании официантки и Марик спросил:
- Видишь?
Я посмотрел:
- И что?
- Я ее знаю. Был тут скандал из-за меня.
- По пьянке?
- Вроде того.
- С ее участием?
- Нет, просто она меня запомнила.
Официантка заметила, что мы о ней говорим – она шла между столиков к нам, еще не решив, узнавать Марика или нет, но он сказал «Здравствуй, Алла» и она заулыбалась нам, как своим знакомым.
Марик заговорил с ней. Я не слушал, пока Марик не повернулся ко мне:
- Будешь?
Теперь и Алла смотрела на меня.
- Что именно?
- Коктейль «Юрмала».
- Да, возьмите «Юрмала», - сказала Алла. - Это наш самый хороший коктейль.
- Два коктейля… - сказал Марик.
Алла кивнула и ушла.
- Ну как? – спросил Марик. Он хотел выглядеть взрослым – все-таки два года не виделись.
Я одобряюще кивнул, хотя мне было все равно.
Алла вернулась к стойке бара, откуда негромко раздавалась музыка.
От глубоких затяжек слабо кружилась голова. Марик положил свою сигарету на край стола – дым тонкой извилистой струйкой потянулся вверх.
- Черт! Не могу себе простить – в такой день и напиться!
- Брось! Я же не предупредил, что прилетаю.
- Нет, все равно…

За большими окнами сгущались сумерки.
Она сказала, что рано ляжет. Наверное, уже легла. Она выглядела усталой сегодня. Наверное, уже уснула. А радио так и осталось невыключенным и что-то бормочет... Тихая музыка… И кот… Вот кого невозможно узнать. Медленное равнодушное существо. Как он раньше гонялся за бумажкой на бечевке… Смешно, но все изменилось, как изменился этот кот. Я так ей и сказал. Даже растерялся, когда его увидел… Я сказал: «Сколько раз я представляя себе…»
«Ничего не надо представлять и все будет нормально!» – ответила она.
Нормально?

- Нет, это здорово , что ты приехал, - сказал Марик. - Я просто обалдел, когда тебя увидел.
- Да, ты был хорош... Еще не видел тебя пьяным.
- Дурацкое состояние. И ничего не можешь с собой поделать.
- Но мы пошли на залив и ты искупался.
- Все равно голова как чугунок.
- Ты искупался и я нашел в песке твои часы.
- Вот именно – в песке…
Я закурил третью сигарету. Со стойки бара доносилась музыка - играл джаз и пела певица.

When they begin the beguine
It brings back the sound of music so tender,
It brings back a night of tropical splendor,
It brings back a memory ever green.

Джаз всегда поднимал настроение.
На стекле лицом к улице был написан весь ассортимент напитков по-латышски и по-русски, но отсюда казался одинаково непонятным. Мы молчали, я курил, играл джаз и нам несли коктейли. Официантка возникла в глубине стекла и приближалась к нам – все четче проступал ее белый передник… Марик взял со стола потухшую сигарету и воткнул в пепельницу. В отражении у него был мужественный профиль. Я обернулся.
Алла ставила на стол коктейли.
- Пожалуйста, - сказала она, объединяя нас равнодушной улыбкой.
Марик, полуприкрыв веки, кивнул. Ему хотелось, чтобы я оценил его взрослость.
Я взял фужер. Коктейль был темно-красного цвета с куском льда и крепкий на вкус. Марик тоже попробовал и теперь растерянно смотрел на меня:
- Ну как?
Мне стало смешно:
- Крепкий. Сейчас я тебя догоню…
- Ну и гадость!
- Нет, просто очень крепкий…
- Какая гадость!
- Тогда зачем брал?
- Сам просил…
- Я просил что-нибудь среднее.
- Мда… - постучал Марик пальцами по столу, - везет же. И что теперь будем делать?
- Пить.
- Я не буду. С меня хватит.
Коктейль был крепкий и густой, как ликер.
- Слишком сладкий, - сказал я.
- Вообще пьяная гадость!
Марик привстал, решительно оглядываясь.
- Что ты хочешь?
- Подожди.
- Я пью.
- Подожди.
Аллы в зале не было. Марик жестом подозвал другую официантку. Медленно переломившись в талии, она оперлась руками о край стола.
Разговор был безукоризненно вежлив. Марик спросил, можно ли обменять коктейли, так как мы ошиблись с выбором. Официантка говорила с акцентом. У латышек приятный акцент, когда они говорят по-русски. О, она бы с удовольствием заменила, но это не полагается, тем более что в фужерах уже начал таять лед. Она бы с удовольствием, но увы… Ей, конечно, очень жаль, что она ничем не может нам помочь.
Марик прикусил нижнюю губу и поводил головой – он готов был смириться с тем, что сегодня все наперекосяк.
Хорошо, что нам ничего не обменяли. Теперь я хотел, чтобы коктейль был крепкий, чтобы он хоть как-то подействовал на меня. Я вынул из кармана деньги и положил на стол.
- А это зачем? – сказал Марик.
- Возьми, - сказал я. – Боюсь, что придется повторить. А расплачиваться тебе.
Марик усмехнулся, но деньги взял.
Я был благодарен ему, что не остался этим вечером один. Не знаю, что было бы иначе. А так мы сидим здесь, играет музыка, коктейль, сигареты и все почти хорошо…

I'm with you once more under the stars,
And down by the shore an orchestra's playing
And even the palms seem to be swaying
When they begin the beguine.

Марик еще раз попробовал коктейль, решительно отодвинул фужер в сторону и стал мрачно смотреть мимо меня на тех, кто сидел сзади. А сзади сидели он и она: они вели тихий влюбленный разговор, она катала стеклянную трубочку по ободу бокала, а он улыбался ей. Марик смотрел на них слишком навязчиво, но они ни в чем не были виноваты перед моим другом. Просто он окончательно протрезвел.
Cтекло стало покрываться блестящими штрихами – на улице пошел дождь и все заспешило в новом мелькающем ритме, но вскоре совсем стемнело, и за нашим собственным отражением уже почти ничего не было видно - разве что лишь когда мимо, светя фарами, проезжала машина или кто-то останавливался возле витрины.
Мой фужер был пуст.
- Что бы еще попробовать? – сказал я.
Марик поднял брови.
- В смысле выпить, - сказал я.
- «Спутник», кажется, ничего, - сказал он, - но я не буду..
- Одному как-то глупо,
- Пей, - сказал он. – Я же без тебя пил днем…
Я заказал один «Спутник». Коктейль оказался действительно «ничего». Я пил и кури л, а Марик сидел мрачней тучи. Я ему сочувствовал, хотя был готов к тому, чтобы посочувствовали мне. Играл джаз и пел голос. Голос Эллы Фитцджеральд. Я знал эту композицию Кола Портера – «Begin the beguin». Было плохо слышно, но я и так помнил слова.

To live it again is past all endeavor,
Except when that tune clutches my heart,
And there we are, swearing to love forever,
And promising never, never to part.

Да, эта мелодия сжимает мне сердце, но что поделаешь. Все так и было, Правда мы тогда не клялись в любви друг другу, мы просто не знали что это такое. И пальм не было, но все остальное было – и музыка, и берег моря, и звезды, и все остальное, тогда, два года назад, когда ей было пятнадцать лет, а мне семнадцать. А сегодня днем было совсем иначе… Обратно мы шли по дюнам, пока она не устала, и тогда мы сели на песок между сосен с видом на море и пляж. Она говорила , что все изменилось и что теперь мы совсем другие, но мы можем остаться друзьями, и что она будет мне писать, если мне это нужно.
- А тебе? – спросил я, не смея спросить о большем, о главном, что уже и так было ясно.
У нее на коленях лежал плащ и я все надеялся на дождь, который бы нас объединил, но дождь так и не пошел и чуда не случилось. Старый друг… Это она про меня… Нет, старым другом я был только для Марика. Она чувствовала себя очень усталой. Не я ли тому виной, вдруг словно из небытия возникший сегодня на пороге ее дачи. Я ведь два года ей не писал и она имела полное право меня забыть. Отчего же я сам рванулся сюда, в свое прошлое. Зачем я тут?

What moments divine, what rapture serene,
Till clouds came along to disperse the joys we had tasted,
And now when I hear people curse the chance that was wasted,
I know but too well what they mean;

- Ты стал совсем другим, - услышал я голос Марика.
- Это я сегодня уже слышал…
- От нее?
Я кивнул.
- Кстати, как она?
- Хорошо. У нее все хорошо.
- Зачем ты так постригся? Чуть не наголо…
- Удобно.
- Хотел сказать, что тебе идет.
- Тебе тоже, без усов.
- Да, сбрил нафиг, а то за грузина принимают…

Когда мы вышли из кафе, дождь почти прекратился, с неба сыпалась лишь мелкая морось – ее было видно в свете фонарей и фар проезжающих машин. Горели огни рекламы и растекались по мокрому тротуару. Мы повернули к пляжу. Во рту стоял приятный вкус коктейля и выкуренных сигарет и голова больше не кружилась. Море слабо различалась только у берега. Мы пошли по пляжу. Так же, как я с ней. Та ... Читать дальше »
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 670 | Добавил: jurich | Дата: 08.12.2013 | Комментарии (0)


С моря несильно дул ветер, но самого моря еще не было видно, его закрывал последний уступ скалы, вдоль которого, огибая озерцо, каких много в сопках, вилась мягкая торфяная тропинка. Когда он поднялся на сопку, небо еще вовсю горело закатом.
Вот они - деревянный узкий сарай, в который на зиму завезут уголь, рядом только что построенный для радиорелейщиков одноэтажный дом под шиферной крышей... За домом была будка, в которой предстояло провести уже третью ночь. Пост установили для охраны этого дома, но карабины часовым не выдавали – только тупые кинжалы в ножнах. Дневной часовой, с которым он пересекся еще возле того озерца, предупредил, что дров почти не осталось.
Середину будки занимала железная самодельная печка с корытом, в которое было сложены булыжники – для поддержания тепла. На них сохла пара рваных солдатских рукавиц. Вдоль стены справа от двери была лавка, за печкой у узкой стенки стоял стол с табуреткой – там можно было читать и писать. В изголовье лавки валялся бушлат.
Он снял шинель, не без труда вытащил из одного кармана два куска белого хлеба, завернутые в газету, а из другого тетрадь и книгу. Шинель повесил на гвоздь и не стал подпоясываться ремнем. Пошуровав в печке еще не догоревшие поленья, он надел бушлат, нашарил под лавкой топор, а заодно найденный вчера в доме моток алюминиевой проволоки и вышел.
Несмотря на сумерки, море было еще хорошо видно – с черными силуэтами скал над темно-синей водной гладью ( вдали от них оставались лишь лиловатые очертания); кое-где воду прочерчивали линии – след от кораблей - и был слышен стук двигателей на дизельной подводной лодке, выходившей из глубокого пролива в открытое море.
Еще больше моря казалось небо, размашисто окрашенное всего в два цвета – тоже темно-синий, почти грозовой и в холодный желтый. Желтый свет пронизывал большие кучевые облака, стоявшие над головой, и вся эта панорама постепенно меркла, заставляя торопиться.
Он стал спускаться по дороге с другой стороны сопки, где еще вчера у обочины заприметил несколько брошенных досок. Чтобы не таскать по одной, он стянул доски проволокой, поднял конец связки на плечо и поволок. Топор в руке явно мешал, но ремня, за который можно было его заткнуть, не было… Выругавшись, он скинул с плеча доски и вонзил топор в одну из них.
Груз был тяжелый и через десяток шагов пришлось остановиться. К тому же вывалился топор. Он потер занывшее плечо, постоял, глядя в сторону заката. Он был совсем один и ему это нравилось – он сам напросился в часовые. Небо продолжало спокойно светиться, но желтый цвет облаков все угасал и на смену ему шла грозовая тьма. Однако никакой грозы не предполагалось – это были исконные краски Севера.
Чтобы потом не возвращаться за топором, он размахнулся и что было сил бросил топор в сторону будки – тот неслышно воткнулся в землю. С каждым шагом боль в плече все усиливалась, но и это ему нравилось. Ему нравилось преодолевать себя. До армии ничего подобного с ним не было. Со стоном дотащив связку почти до самой будки, он разыскал топор и принялся за доски. После нескольких точных ударов они раскалывались на брусья, которые было удобно рубить поперек на поленья, положив концом на одно из бревен, служивших фундаментом будки.
Начал накрапывать дождь, хотя небо над головой было теперь чистым. Это ветер доносил брызги дождя с тех темно-синих туч, нависших над морем. Он вспомнил, что опять придется ночевать без света, а его фонарик почти разрядился. Снова растопив печь и обложив ее со всех сторон поленьями, он полез в дальний угол будки, где от электриков, подключавших к сети и будку, и дом, остались «когти» с поясом и резиновые перчатки.
Со своей позвякивающей амуницией он снова стал спускаться по дороге, внимательно оглядывая провода, тянущиеся к линии электропередач. Нигде разрывов не было – разве что на самом столбе, от которого они и начинались. Пришлось лезть наверх. В детстве он не раз видел, как с помощью когтей ловко взбираются на столб электромонтеры, и надеялся, что получится и у него. Надев когти на ноги, он пристегнулся к столбу и сделал первый шаг левой ногой. Получилось! Однако, чтобы вцепиться в столб когтем на правой ноге, ему пришлось рукой направлять и всаживать его. Так, помогая руками, он добрался до верха. Но оказалось, что напрасно, - никаких повреждений там не было.
Испытав легкий страх высоты, отдававшейся истомой в животе, он уже собрался спускаться, как ноги его сорвались, и он повис, едва успев ухватиться за крюк с изолятором. Упасть с более чем трех метров – это в планы его не входило. Он поелозил вдоль столба ногами в когтях , но тщетно – когти не цеплялись. Тогда он отпустил одну руку и чуть ли не вколотил кулаком коготь в столб. Его прошибло потом, но пока он спускался, страхуя каждое свое движение, пот высох.
В печке вовсю горели дрова, бросая из неплотно прикрытой заслонки блики на стены, но в будке было темно и неприютно. Вдруг с сильным порывом ветра на мгновение зажглась лампочка, свисавшая с потолка на перевитом шнуре. Он вышел и посмотрел на крышу. «Ну ты и болван!» - сказал он вслух и, взяв резиновые рукавицы, по задней стенке взобрался на крышу. По ней, поскрипывающей толем, он подошел к шесту, где концы электрошнура из будки присоединялись к проводам. Так и есть – на одном из двух изоляторов не было контакта. Пальцем в перчатке он прижал концы, между ними проскочила слабая искра, и внизу на землю из отрытой двери будки упал прямоугольник света. Он расплел кусок кабеля, валявшийся на крыше и оголенной проволокой прикрутил к изолятору оба конца.
Теперь в будке было светло, не то что в две прошлые ночи, топилась, гудя, печка и от нее несло жаром. А снаружи совсем стемнело и по крыше и в стену, обращенную к морю, застучали капли дождя. Он закрыл дверь, намотав веревку между скобой и гвоздем в стене, сел за стол и открыл «Ад» Данте в добротном старом издании с иллюстрациями Боттичелли. Он посмотрел на утонченный строгий профиль Данте и попробовал читать. Но не читалось – от величавых терцин клонило в сон. Он слишком долго подготавливал миг, когда все будет сделано и он приступит к тому, что считал для себя главным, но теперь это главное не занимало его, не наполняло его привычной радостью.
Он бросил чтение, пошевелил в топке полыхавшие поленья и добавил еще несколько. От печки несло сильным жаром - стенки накалились докрасна. Он открыл свой дневник и попробовал записать вчерашний сон, но застрял на первом же предложении. Тогда он достал кусок белого хлеба и стал есть, перелистывая страницы книги и разглядывая иллюстрации. Ему ничего больше не хотелось, кроме того, что уже было сейчас с ним.
В будку снова ударил ветер и холодные струи пронизали ее насквозь. Он размотал веревку, дверь сама стала открываться, дернулась несколько раз под ветром и ударилась о стену. Ему стало не по себе. Он вышел и посмотрел на море. Было темно, и все-таки еще можно было различить контуры скал и последнюю непогасшую щель в небе. С моря несло дождем и ветром.
Закрыв дверь, он всунул между скобой и косяком топор. Он был совсем один на вершине огромной сопки, и вокруг было темно, а темноты он боялся с детства. Впрочем, бояться было абсолютно нечего - в будке горел свет и дверь была надежно закрыта. Он лег на лавку и накрылся шинелью. От бушлата под головой чем-то пахло. Не домашним, но вполне уютным. Пахло армейским. Он лег, а лампочка продолжала гореть. Печка была слишком близко от лавки, припекая ему бок, другой бок, у стены, обдавало холодом, и он подвернул под себя шинель. Он лежал и слушал, как воздух с моря, где тьма и волны, и мокрые скалы, вонзается во все щели будки, словно хочет дотянуться до ее обитателя и, обтекая стены, подглядывает за ним. Он встал и выключил свет.
Можно сказать, ему повезло. Он был вполне доволен тем, что сейчас здесь, в будке, на высокой сопке, а не внизу, в батальоне, где идут учения и все в противохимических костюмах и противогазах. Ему не хотелось никаких учений, ему не хотелось быть солдатом. Впрочем, он уже начал привыкать к мысли, что он на Крайнем Севере и что ему служить целых три года, но помимо этого было и другое – смутная надежда, что его спасут, вызволят, как это бывало в детстве или в школьные годы, когда он еще не отвечал сам за себя…
От печки несло жаром, а ноги у двери мерзли и он, спустив шинель пониже, подвернул ее и под ноги. Ему нравилась его шинель. Сначала он даже расстроился, когда ему выдали ее – что-то неказистое, нелепое, тяжелое, стоящее колоколом. Теперь ему нравилось, что она такая большая, почти до пят, и если отстегнуть хлястик, можно накрыться ею полностью, завернуться в нее – она была новая, толстая, чуть колючая и хорошо грела.
Он стал отмечать у себя новые состояния – их было немного, но они были. Да, порой он ловил себя на том, что ему нравится быть таким же, как все, то есть ничем от других не отличаться. Конечно, отличия были – зачем себя обманывать – но в чем-то главном он действительно был как другие, и если раньше это огорчало бы его, то теперь скорее радовало.
Он заснул. В темноте. Под шум ветра, подрагивания будки и треск горящих в печке поленьев. А ночью несколько раз просыпался от холода, бросал в тлеющие уголья обрывки газеты, снова разжигал печку и засыпал.
И снилось ему что-то странное.
20 октября 1962
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 713 | Добавил: jurich | Дата: 17.11.2013 | Комментарии (0)

Мы катим по дороге. По сторонам - бесконечный частокол заборов. За ними – дачи. Солнце очень яркое, но на дороге темно и прохладно. Деревья по обочинам наклонились друг к другу и обнявшись образовали трепещущий и шумливый коридор.
Едем долго. Сплошной коридор деревьев кончается и из тоннеля мы вырываемся к дневному свету. Все сливается в нестерпимом ярком блеске, все пропитано сухим звенящим воздухом.
Дорога сужается, а заборы отступают; между ними и асфальтированным полотном – пестрые полосы травы. Она густая и расшита желтыми в белых веерах головками ромашек, грустными точеными колокольчиками, голубыми звездочками незабудок. Повсюду торчит воинственный репейник.
Мы останавливаемся, опускаем велосипеды на дорогу и заходим в траву. Во все стороны рассыпаются обеспокоенные кузнечики. Их возбужденное стрекотание усиливается. Помню, я все хотел выяснить, чем они так стрекочут, но когда ловил их, они молчали и лишь шевелили усиками. О способе стрекотания я узнал лишь из книг. Мы осторожно срываем цепкие шарики репейника, хотя это ему явно не нравится, и возвращаемся на дорогу. Вслед репейник сердито покачивает оставшимися головами.
Мы насаживаем на рубашки в несколько рядов цепкие шарики, делаем из них погоны и катим дальше. Дачи попадаются все реже, дорога пересекает небольшие полянки, потом снова крыши, купающиеся в море зелени. За заборами алеет спелая смородина, среди листьев блестят словно бильярдные шары яблоки.
Я устал, жарко, хочется пить. Наконец не выдерживаю и кричу:
- Долго еще?
Валерка поворачивает ко мне свое красное разгоряченное лицо:
- Не знаю… Уже должно быть где-то здесь…
- Надоело ехать.
- Вот еще немного… Я помню, где-то здесь…
Он привстает с седла, усиленно нажимает на педали и ожесточенно крутит по сторонам головой. Я еле поспеваю за ним.
- Ура! – вдруг орет он и поворачивает влево. - Вот они!
Я подъезжаю.
Налево, недалеко от дороги, две яблони. Они не огорожены никакими заборами. Они ничейные. Это – цель нашего путешествия. Я еще никогда не видел ничейной яблони. На нее можно спокойно залезть и спокойно есть яблоки, не опасаясь, что вдруг под деревом окажется бешено гавкающая собака, а потом и могучая соседка, которая скажет:
- А ну-ка, слезай... Я тебе уши надеру.
Я бросаю велосипед на мягкую траву и лезу на яблоню. Валерка остается внизу. Он дает указания – я карабкаюсь по ветвям и срываю самые крупные плоды. Он ползает по траве, собирает и складывает их.
- Хватит, больше не увезти! – кричит он наконец.
Я смотрю вниз – под стволом солидная куча яблок, но мне кажется, что их недостаточно, что самые спелые и крупные еще не сорваны. Совсем не хочется спускаться – оставлять на ветвях такое богатство.
- Слезай, хватит! – повторяет Валерка.
Я и сам это понимаю, и все же отыскиваю самое большое, как мне кажется, яблоко, с трудом кончиками пальцев дотягиваюсь до ветки, на которой оно растет, еще одно усилие – и яблоко с глухим стуком падает в траву. Но и этого мне мало…
Наконец я медленно спускаюсь. Руки слегка поцарапаны, царапины и на ногах – светлые полосы на темном загаре. Я с наслаждением откусываю огромный кусок жесткого кислого яблока. Оно кажется великолепным. Я был равнодушен к яблокам, принесенным с базара. Мне нравились лишь те, что я срывал сам, прямо с листьями. Мне нравились они в соседнем саду, за высоким забором, где жила злая хозяйка и страшная собака, которая не умела кусаться.
Куча яблок заметно поубавилась… Пощипывало десны и нёбо - было ощущение, что челюсти чем-то склеили. Язык стал как деревянный, и вкус яблок больше не чувствовался. То же самое испытывал и Валерка – он держал очередное яблоко и не знал, что с ним делать.
Между тем как-то неожиданно все вдруг изменилось. Большое плотное облако надвинулось на солнце и только его лохматые края ярко светились. А еще дальше над замершими плоскими верхушками тонких и прямых сосен мрачно нависла иссиня-сизой плотной массой чудовищная туча, которая медленно приближалась, овевая холодом землю. Последний раз робко блеснуло солнце, и вот уже все окуталось гигантской тенью и наполнилось напряженной тишиной.
Мы быстро рассовали яблоки по карманам, за пазуху и выкатили на дорогу. Я несся первым. Сзади слышался шелест шин Валеркиного велосипеда, поскрипывание седла, журчание велосипедной цепи и частое Валеркино дыхание. Было жутко и радостно.
Где-то очень далеко прокатился гром, словно кто-то простучал на трех литаврах – нескладно и неритмично. По верхам деревьев прошелся ветер – листья зашелестели, забились, словно в ознобе, и снова все стихло – лишь шуршание колес продолжало мягко стелиться по дороге. Я поднял голову - темное-темное небо и на его фоне дрожащие контуры деревьев.
Вдруг где-то там вверху, в кронах деревьев раздался дробный шум, дорогу впереди усеяли темные крапинки дождя и на мое лицо, руки, упали первые холодные капли. Шум над головой усилился, словно там в застучали в тысячу маленьких барабанчиков, и дорога перед нами влажно заблестела.
Мы соскочили с велосипедов и укрылись под огромным деревом.
У него была такая густая листва, что дорога под ним оставалась сухой, тогда как в остальной видимой нам части она была в фонтанчиках подпрыгивающих капель. Но вскоре и этот последний сухой островок стал исчезать под напором ливня. Все уязвимей становилось наше убежище, все чаще вздрагивали мы от больших холодных капель, пробивающих густую листву…
Я оглянулся – позади нас за зеленым забором в гуще поникших кустов сирени виднелась беседка.
- Бежим туда! – сказал я.
- А нас не выгонят?
- Кому охота лезть под такой ливень…
Мы открыли калитку и по мокрой дорожке помчались с велосипедами к беседке. Она была небольшая и мы с трудом уместились в ней. Здесь было сухо и уютно. По ее крыше стучал дождь и целыми потоками падал с нее мимо нас, вырывая в земле по окружности ровный овражек. Струи копошились там внизу, отыскивая маленькие пестрые гладкие камешки, щепочки, осколки стекла… я даже заприметил край монетки, скорее, трехкопеечной, которая потом, когда все стихло, оказалась кусочком проволоки… А пока зашумело еще сильнее и все скрылось в мутно-серой пелене. В беседке стало холодно. Молча мы передвинулись к середине, но брызги дождя долетали и сюда.
Где-то справа от нас за кустами вздрагивающей сирени, у дачи ясно раздавался звук воды, падающей с крыши в поставленное ведро. Сначала оно тонко и жалобно позванивало, обдаваемое жесткой непрерывной дробью капель, затем, когда наполнилось до краев, шум стал низкий и глухой.
Я смотрел на кусты сирени, на причесанный частой гребенкой дождя травяной газон, на клумбу потупившихся анютиных глазок, на дикую пляску капель по голой земле и слушал, как шумит вокруг нас: в листве, траве, в кустах, в деревьях, по крыше и по земле - везде по-разному. Валерка с выражением нетерпения на лице вертел в руках нож со множеством различных лезвий, которые он по очереди открывал и закрывал. Они сухо щелкали. Он очень гордился этим ножом.
Потом шум стал затихать, посветлело, словно из тумана выступили четкие силуэты, дальше – потемневший забор и мокрый асфальт. Вскоре вокруг разлилась тонкая тишина, только возле дачи слышалось равномерное: пинь, пинь, понь… Это перекликались последние падающие с крыши капли.
Вдруг там звякнула стеклами дверь, громко простучали по мокрому деревянному крыльцу чьи-то шаги и в чистом влажном воздухе звонко раздалось:
- Мама, мама! Дождь уже прошел. Можно я погуляю?
Я с невольным сожалением поднялся. Валерка – вслед за мной. Подхватив велосипеды, мы быстро прошли по дорожке, ставшей темной и рябой от дождя. Ветра еще не было, но по небу быстро неслись облака. Они были бледно-серые, лохматые, невзрачные, точно истощенные. Их было много и все они, словно выполнив задание, куда-то спешили.
Я с трудом открыл разбухшую от дождя калитку и мы вышли на дорогу. Вокруг было тихо и пустынно, лишь вдалеке желтым пятном плаща мелькала чья-то фигурка. А облака торопились и торопились, становилось светлее и светлее, и вдруг все вспыхнуло от огромного, мягкого и прохладного солнца. Матово-золотистые лучи прорезали побитый дождем зеленый свод и светло-рыжими пятнами воткнулись в отлакированное шоссе. Тут же, словно боясь опоздать, явился ветер, и со взъерошенной листвы полетели на землю капли, вспыхивая на миг в косых полосах солнечного света.
Мы вскочили на велосипеды и поехали. Колеса приятно жужжали по влажной пятнистой дороге, из-под них вылетали тонкие струйки воды и время от времени деревья окатывали нас ушатами холодных сверкающих брызг. Хотелось поскорее домой, чтобы переодеться в сухое и согреться горячим молоком, и в то же время не хотелось, чтобы кончалось то, что было с нами теперь, сейчас, в настоящую минуту.
Апрель, 1960
(Сюжет относится к 1950 году, когда я с папой, мамой и сестрой проводил лето на даче под Ригой в Майори. И друг у меня был из соседней дачи. Только звали его иначе - Марик.)
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 496 | Добавил: jurich | Дата: 11.11.2013 | Комментарии (0)

Из мемуаров Ю. В. Куберского



Об окончании войны я узнал к концу рабочего дня 9 мая и, приехав в квартиру, приказал Васе и Цуканову переодеться во всё лучшее, а хозяек попросил подать к ужину имеющиеся у Вани деликатесы. Сам я тоже переоделся. После этого два мои помощника построились в одну шеренгу в лучшей из комнат квартиры, и я сообщил им о победном окончании войны с Германией. Поздравляя, я расцеловал их обоих.
Хозяева, каким-то образом догадавшись, в чём дело, тоже зашли в эту комнату и поздравили нас с победой. Поздравления мне показались не совсем искренними как со стороны Ганзи, которому крепко попало во время войны, так и со стороны Маргариты, которая была обручена в Берлине с хозяином какого-то ресторана, естественно, немцем. Окончание войны, по-видимому, застало его в Италии, ибо оттуда он писал ей полные любви письма, обильно украшенные карикатурами, изображающими его жизнь на фронте в Италии. Карикатуры, по-моему, явно свидетельствовали о наличии у Verlobter (суженого) Гретл немалого таланта. Поздравляя нас с победой, пожимая, как и другие, руку, она даже, как мне показалось, всплакнула про себя. Собственно, иначе и не могло быть, ибо австрийцы связали свою судьбу с немцами и очень давно, они мечены основательно и идеологически во многом смыкаются с ними.
За торжественным ужином, за которым в изобилии лилось вино, мои австрийцы то ли от вина, то ли от легкомыслия, свойственного как мне казалось всем австрийцам, полностью примирились с нашей победой и приветствовали её искренно без камня за пазухой. После ужина мы потанцевали со всеми тремя представительницами прекрасного пола, т.е. с мамой и её дочками. В конце вечеринки я заметил, что большой портрет Verlobter’a Гретл, всегда стоявший на рояле в этой лучшей из комнат квартиры, исчез. Очевидно, она его заблаговременно убрала, дабы он не видел, как его суженная пьёт и танцует с победителями немцев, русскими воинами. На этой вечеринке я, отвечая кому-то или самому себе на вопрос «Рад ли я окончанию войны?», заявил: «Я лично не рад». Отвечая так, я вкладывал в свои слова большое содержание. Мне было ясно, что с окончанием войны мы все станем менее близки друг с другом, менее правдивы и искренни. Я понимал, что с окончанием войны снова начнутся безобразия, присущие культу личности Сталина, и снова будет литься кровь невинных людей и снова начнутся немилосердные страдания детей этих людей, совершенно не переносимые мною не только, когда я их вижу, но даже когда представляю себе. Свой ответ по поводу окончания войны я никогда не комментировал, и его все осуждали, не пытаясь вникнуть в суть дела. Не поняла его даже моя жена, предполагающая, что я не рад был окончанию войны из-за прекращения вместе с войной различных приключений.
Нашу вечеринку, посвящённую окончанию войны, мы закончили под оглушительную стрельбу из винтовок, автоматов, пулемётов и, кажется, даже орудий, которая открылась на улицах Флоридсдорфа. Этот стихийный салют в честь нашего победного окончания войны продолжался значительно дольше, чем все другие слышанные мною салюты. Каждый считал своим долгом выйти на улицу и пострелять из того оружия, которое у него имелось.

После 9 мая я бывал на многих банкетах, организованных в связи с окончанием войны. На банкеты в частях бригады и в штабе бригады я приезжал обычно в обществе Анн или Гретл. Они были по сравнению со мной столь молоды, что при моих полностью седых волосах не давали оснований для предположений о любовных отношениях с ними, а меня это избавляло от участия в поцелуях, клятвах, разговорах, сопровождаемых слезами, что является непременным атрибутом наших банкетов. Благодаря Гретл и Анн я даже на банкетах продолжал совершенствовать свои знания в немецком языке.
Заслуживают, пожалуй, описания два банкета, на которых я побывал. Один имел место в штабе 3-го Украинского фронта. На нём тоже было, как и водится, много поцелуев и клятв, когда участники банкета всерьёз подвыпили, но всё это прошло как-то мимо меня, так как я полностью был под впечатлением от тоста, произнесённого командующим 3-го Украинского фронта маршалом Толбухиным. Он в своём тосте сказал примерно следующее: «Дорогие друзья. Мы разгромили вероломного врага. Война нами победоносно окончена. Теперь на этой нашей встрече кто хочет есть – ешьте, кто хочет пить – пейте, а кто хочет плакать – поплачьте». Сам он при последних словах заплакал. Заплакал и я, вспомнив, что в сентябре 1944 года умерла моя мать в результате перенесённых ею страданий во время блокады Ленинграда.
Второй банкет был союзнического значения, то есть на него были приглашены офицеры и генералы армий наших союзников. В роскошном здании одного из дворцов Вены в громадных залах были накрыты столы каждый на четырех человек. За столами усаживались соответственно указанным карточкам около каждого куверта офицеры, советский, американский, английских и французский одного и того же звания. За стулом каждого офицера стоял официант. Подойдя к столу, за которым было моё место, почти одновременно с тремя подполковниками союзных в войне армий, представившись им и договорившись с ними, что мы будет говорить между собой по-немецки, я, сев на стул и осмотревшись, немного растерялся. Дело в том, что слева от столового прибора было несколько вилок, справа – несколько ножей, а впереди – много ложек, причём они были различны как по размерам, так и по форме, а некоторые из них были в полном смысле этого слова вычурны. В бытность в академии профессор Владимир Петрович Иванов научил меня основным правилам поведения за столом, в какой-то мере я пополнил свои знания по этому вопросу, прочитав лекции генерал-лейтенанта Игнатьева, но, впервые видя столь большое количество ножей, вилок и ложек, я явно не мог сообразить, что к чему. Слева от меня сидел француз, и я решил, полагая, что он из всех сидящих за столом наиболее искушён в застольном этикете, во время еды поступать так же, как он. Американец, сидящий от меня справа, очевидно, почувствовал себя ещё хуже, чем я, взглянув на обилие ложек, ножей и вилок, и мне показалось, что он решил копировать за столом моё поведение. Уверенно себя чувствовал за столом, как я и предполагал, французский подполковник, и не менее уверенно, если не более, английский. По части поведения за столом всех нас четверых всё шло благополучно, я вёл себя так, как француз, точно копируя его манипуляции и немного отставая от него по фазе. А американец точно следовал за мной. Англичанин вёл себя немного иначе. Так, например, он брал тонкие кусочки чёрного хлеба, лежащего на блюде прямо руками, в то время как мы брали его специальной очень изящной лопаткой. Ножами и вилками он тоже иногда пользовался не теми, что мы…
Но, в общем, обед, состоящий из трех отменно вкусно приготовленных блюд, мы съели с соблюдением должного этикета. Вилками и фужерами во время обеда мы все пользовались тоже почти синхронно, не пропуская ни одного тоста без надлежащего возлияния. Во время чая, к которому был подан сахар-рафинад и сахарный песок, для взятия кусочков сахара имелись специальные щипцы. Все мы, за исключением англичанина ими попользовались. Он же брал куски сахара руками.
Чай мы пили после того, как более чем достаточно выпили водки, виски и различных вин. По-видимому, поэтому я спросил английского подполковника: «Почему вы берёте сахар так же, как брали хлеб, руками? Разве англичане не следуют международным правилам?». На мой вопрос англичанин подчёркнуто выразительно ответил: «По этой части у англичан свои правила, ибо у них руки всегда идеально чистые». Ответ английского подполковника, как видно, представителя какой-то знатной фамилии, меня возмутил. Я, пробурчав, что все советские люди, так же, как, надеюсь, американцы, французы и другие народы, садятся принимать пищу с чистыми руками, попросил официанта, стоящего за моей спиной, кстати говоря, всерьёз смущавшего меня этим, убрать со стола лопатку для хлеба и щипцы для сахара.
Несмотря на этот инцидент, распрощались мы после этого союзнического обеда, что называется, задушевно, взаимно пожелав друг другу, что и в ближайшем будущем и в отдалённом будущем русские, французы, англичане и американцы, встречались только как друзья в ресторанах, театрах, на стадионах, но не как враги на поле боя.
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 842 | Добавил: jurich | Дата: 09.05.2012 | Комментарии (0)

Из книги мемуаров Ю. В. Куберского "О людях и войнах"



Галина Таланова - фронтовая подруга К. К. Рокоссовского

После боя за Казачий курган перед самым Новым годом я непосредственно участвовал еще в одном, тоже не менее успешном, бою. Забежав в только что оставленную немцами землянку, я увидел там довольно красивую ёлочку, сделанную из бумаги и увешанную ёлочными украшениями. Эту ёлочку, поскольку она из немецких рук попала в русские руки, я и сержант Ворона решили модернизировать. Вместо креста на верхушке мы прикрепили красную пятиугольную звёздочку, изготовленную из фанеры. Многочисленных ангелов с белоснежными крыльями мы превратили в парашютистов, оборвав им крылья и снабдив их парашютами, сделанными из самой белой бумаги, какая у нас нашлась. Прочие игрушки, гирлянды и цепи остались на ёлке без переделки. Но посидеть в новогодний вечер у этой ёлки мне не пришлось. В самый канун Нового года во второй половине дня комбриг меня вызвал в Паньшино, куда переехал штаб бригады, и приказал с каким-то сверхсрочным поручением немедленно выехать в штаб Донского фронта. Перспектива встречать Новый 1943 год в дороге меня, понятно, и не радовала, но приказ есть приказ. Когда в лунную новогоднюю ночь моя трофейная легковая машина "опель-капитан" покрыла большую часть дороги до штаба фронта, я вдруг увидел стоящую у обочины роскошную легковую машину. На дороге возле машины маячили фигуры солдата и женщины. Женщина, одетая в гражданское пальто с меховым воротником, выразительными жестами просила нас остановиться.
Я попросил водителя остановить машину и вылез из неё, чтобы узнать, в чём дело. Женщина, у которой из-под мехового воротника пальто был виден воротник кителя с медицинскими петлицами и двумя шпалами, бросила на меня умоляющий взор:
- Будьте добры, довезите меня до штаба фронта. С машиной случилась неприятность. Она нуждается в ремонте. Я еду к мужу встречать Новый Год. Машина и водитель останутся здесь. За ней муж пришлёт грузовик...
Я, естественно, предложил ей место в моей машине, а остающемуся в степи шофёру налил немного водки из фляжки, на случай, если ему придётся встречать Новый год одному. По дороге я разговорился с незнакомкой, нежданно-нагадано оказавшейся моей попутчицей. Она оказалась хорошо воспитанной, весёлой и остроумной женщиной, способной вести непринуждённый разговор на любую тему. Когда до села, где дислоцировался штаб фронта, осталось езды не более 10-15 минут, я предложил на ходу проводить старый 1942 год. Моя незнакомка - майор медицинской службы - охотно согласилась. Я налил в крышку немецкой трофейной фляжки и в кружку, данную мне водителем, водки и мы с удовольствием выпили за уходящий оказавшийся удачным для нас 1942 год и, не помню уже, чем, закусили.
Подъезжая к селу, я спросил незнакомку, кто её муж и как его найти, чтобы довести её прямо до его местонахождения.
– Мой муж Рокоссовский Константин Константинович, и нам не придётся долго его искать.
Действительно, долго нам искать не пришлось, так как у въезда на улицу, где жил командующий фронтом, стоял усиленный пост. До того, как мы добрались до этой улицы, майор стала уговаривать меня встретить Новый год вместе с ней и с К.К. Рокоссовским. «Костя будет в восторге от вас и будет благодарен, что я познакомила его с вами. Вы не представляете, какой чудесный человек Костя», - щебетала медицинский майор.
Я ей категорически отказал:
- Голубушка, я следую дальше в штаб фронта и еще не выполнил приказ. Я не хочу и не могу выглядеть в глазах командующего фронтом нахалом, подхалимом и ловкачом, так что знакомиться с ним ни в коем случае не буду.
У поста я помог ей выйти из машины, и она попросила меня подождать несколько минут, пока она не вернется вместе с Рокоссовским, чтобы убедить меня остаться. Когда пост беспрекословно её пропустил и она нырнула в один из ближайших домов, я сел в машину и мы погнали в штаб инжвойск фронта. Новый 1943 год я встретил с Яном Андреевичем Берзиным, и мы вспоминали, как не раз встречались по этому поводу в Киеве в годы своей уже далёкой молодости.
В дальнейшем, когда я разминировал город Гомель и лично проверял, не заминирован ли дом, предназначенный для командующего Белорусским фронтом товарища Рокоссовского, мне указали на его жену. Это была отнюдь не майор медицинской службы, а стареющая женщина, как говорят, симпатичная, но полностью лишённая молодости и привлекательности, которыми обладала та моя попутчица. Ее я и по сей день вспоминаю с доброй улыбкой.


Рокоссовский с женой Юлией Петровной и дочерью Ариадной. 1943 г.

О Г. Талановой см. здесь: http://www.dddkursk.ru/number/623/new/003738/
Категория: Из старого чемодана | Просмотров: 2385 | Добавил: jurich | Дата: 07.04.2012 | Комментарии (1)

1 2 3 »